HomePage
Карта сайта
Как со мной связаться?
Отправить мне E-mail
Анкетные данные автора
Кафедра анестезиологии и реаниматологии СПб МАПО
Специализация автора
Профессиональное увлечение автора
Научные публикации автора
Личный политический опыт автора
Культура, язык, история СССР
Технические идеи, до окторых пока не дошли руки
Кое-что о Лебединских...

P.S.

Кто такой Дмитрий Артамонов?

Взгляды, считавшиеся неприличными в кругах либеральной петербургской профессуры начала XX века, к 1980-м годам вдруг приобрели репутацию некой особой, сокровенной Правды. Я долго не мог понять — в чем обаяние реакции?...

Мы забыли простое жизненное правило: быть хорошим для всех можно, только ежедневно и ежечасно поступаясь своими жизненными интересами. И если в частной жизни мы иногда безнаказанно поступаем так, влекомые внешними обстоятельствами или внутренним порывом, то для государства такое поведение всегда и безусловно гибельно.

В августе девяносто третьего года теплыми вечерами я разбирал старые письма. Снова, как когда-то жарким летом двадцать один год назад, вокруг Ленинграда горели леса, и снова их было некому или нечем тушить. Днем густая, почти южная синева безоблачного неба переходила у горизонта в тревожный тон близкой грозы. К вечеру, когда солнце погружалось в плотную сиреневую дымку, запах горящего торфа заполнял дворы и дома, и воспоминания мирного времени смешивались с горечью от потери своей страны и предчувствием грядущих потрясений.

Итак, я разбирал старые письма и вспоминал, как начиналась эта история.

Десятью годами раньше, когда из-за последней болезни детства я потерял (т.е. имел свободным!) год в школе, меня неожиданно привлекла проблема, на которую я раньше вовсе не обращал внимания. Читая тогдашние литературные новинки, внимательно просматривая «толстые» журналы и пытаясь уловить хоть какие-то намеки на дух времени в тягостной обстановке междуцарствия, я со свойственной возрасту остротой ощутил трагическое неблагополучие страны. Наверное, такое ощущение бывает, когда случайно обнаруживаешь трещину несущей балки в собственном доме. В течение нескольких месяцев до меня, обычного советского ребенка, внезапно дошло, что государство, в котором я жил и привык им гордиться (что бы ни говорилось сейчас, тогда это было так!), вчистую проигрывает самый настоящий бой — бой, в котором решается его будущее. Невозмутимая Москва еще и не думала впадать в истерику своих последних лет, политические институты в силу инертности казались как никогда неколебимыми, но решающее сражение — в сфере культуры и идеологии, за умы и сердца собственных граждан — уже было ими проиграно. Для меня, впитавшего вместе с родным языком и традиционное для России несколько патетическое восприятие социальной миссии культуры ("Поэт в России – больше, чем поэт..." — Евгений Евтушенко), вдруг стала совершенно очевидной опасность разрушения привычного мира.

Будучи воспитан в среде интеллигенции (правда, не той, которая тогда именовала себя истинной), я, конечно, хорошо понимал, что моя Родина отнюдь не была "прекрасна без извилин". Однако, во-первых, она была моей ; во-вторых, проглядывавший через телеэкран, журнальные и газетные страницы лик Того, Что Грядет был мне крайне несимпатичен...

Эзоповский язык публицистики и поэзии, фильмов и романов, призванный символизировать нонконформизм без риска быть пойманным за хвост, раздражал своей претенциозностью. Потуги изобразить аристократизм, смешение стилей и грубые фактические ошибки, методично выверяемые (было же на это время!) по домашнему "Брокгаузу", вызывали сардонический хохот. "Окольный образ мыслей проявляет себя посредством фальши в выражении" — писал когда-то Гейне, подкрепляя свою мысль метафорой, которую я не рискну здесь процитировать.

Чтобы объяснить дальнейшее, должен приоткрыть одну свою психологическую особенность. Когда-то в раннем детстве, переварив прочитанного взрослыми "Рикки-Тики-Тави" Киплинга, я обнаружил в себе страх перед змеями. Точнее, уже с самого начала это был не страх, а смешанный с раздражением интерес. Так появился на свет прототип Артамонова – странный предмет, представлявший собой сложенную в несколько раз нитку, окруженную оболочкой из пластилина. Эта так называемая "змея", выпускавшаяся массовой серией, подкладывалась в самые неожиданные места и вскоре изрядно подпортила в доме пол, стены и стулья. Страх прошел, но, видимо, остался определенный психологический стереотип реагирования на ситуации, которые тревожат или раздражают меня: создание собственными руками модели явления, как сказал бы системный аналитик.

Думаю, что "группа представителей творческой интеллигенции из Ленинграда, известная под коллективным псевдонимом Дмитрия Васильевича Артамонова", родилась именно так. Однако вдоволь насладившись в кругу семьи доведенным до абсурда воплощением "истинной Духовности", я задумался: а нельзя ли, продумав и точно выдержав в этом образе баланс между карикатурой и реальностью, получить от изобретения Артамонова какой-то социальный эффект? К тому же анализ развития событий в стране давал мне, ясно ощущавшему тогда скоротечность времени, основание полагать: ситуация в действительности опаснее, а конфликт ближе к развязке, чем можно было думать в начале 80-х.

С приходом Горбачева вектор традиционной для внутриполитической жизни СССР "игры в одни ворота" начал медленно, но верно сдвигаться вправо. Чем чреват такой поворот в условиях не уравновешенной институтами представительной власти политической системы, догадаться было нетрудно. Еще не было Вильнюса, Тбилиси, даже Минска, а в "свежем ветре перемен" уже ясно чувствовалась примесь порохового дыма...

Жанр письма в редакцию центральной газеты казался вполне обыденным для самой читающей в мире страны; его небольшое видоизменение было делом техники. (О том, что литературе известны очень близкие жанровые аналоги, в частности, "Epistolae obscurorum virorum" – "Письма темных людей", написанные в 1515–1517 гг. Кротом Рубеаном, Германом Бушем, Ульрихом фон Гуттеном и др., я, к своему стыду, узнал уже в пору активной деятельности Артамонова в начале 1986 года.)

То, что из этого получилось, лежит перед вами.

"28 июня 1985 года.

Уважаемая редакция "Комсомольской правды"!

Крайне удивлены намечающейся тенденцией вашей газеты поносить все то, что так свято для истинной русской интеллигенции (имеется в виду статья К. Скопиной и С. Гуськова "Найти героя", № 141(18345) от 26.06.85, посвященная злобным нападкам на одно из самых талантливых и духовно насыщенных произведений последняго времени – роман Юрия Васильевича Бондарева "Игра").

Создается впечатление, что авторами этой статьи являются либо критики, подобные печально знаменитому в свое время Ермилову, коих так ярко и талантливо заклеймил Андрей Андреевич Вознесенский, либо и вовсе словно бы инопланетяне, не имеющие ни малейшего представления о том, что нетленно в истории России и ея культуры – историко-религиозных реминисценциях, пронзительной, кровной связи с тем, что люди посредственные именуют "заумью", "запредельностью" и "бешением с жиру". Ведь стержень духовных исканий просвещеннаго россиянина всегда составляли мучительные раздумья, связанные с рождением нравственнаго идеала, и совсем не того, который навязывался ему тривиально-официозной пошлостью.

Пошлость – это как раз то, чего не переносит художественный мир, кристальная система Духа Пастернака, Цветаевой, Северянина, Булгакова, Ахматовой, Белого и их наследников – Вознесенскаго и Ахмадулиной. От пошлости, которую люди непродвинутые обычно называют "реальной жизнью", разрушился бы их хрупкий, прекрасный мир. Как и мир Крымова – именно поэтому в романе нет упоминания о голодающих детях Африки и повышении трудовой дисциплины.

…Задумаемся: за что мы так любим гениальный роман Михаила Афанасьевича Булгакова "Мастер и Маргарита", из-за чего он признается во всех западных странах одним из величайших творений мировой культуры? Именно за то, именно потому – что свободен он, почти химически чист от лозунгов дня, суетных, сиюминутных, плакатных "идей". Именно потому, что так сильна в нем библейская струя, тягу к которой не может не чувствовать родившийся на Руси. Почему же вдруг вызвал такое неприятие герой Бондарева, который всего-то и согрешил, что осмелился мыслить категориями, которыми всегда оперировали вожди русскаго духа — Гоголь, Достоевский, Толстой, Пастернак (и даже столь несимпатичный критикам протопоп Аввакум – одна из самых значительных фигур в истории развития русской души).

Что же касается "хныканья и метаний", то именно такие муки и герои, страждущие за народ и ищущие правду народную, истинную, пусть она пока и смутна, неясна словно бы им самим, были, по выражению А.Вознесенскаго, прорабами и архитекторами Духа. Истинно русскаго духа... Вспомним Василия Макаровича Шукшина, Владимира Семеновича Высоцкого – гениальнаго Гамлета, а кто Гамлет, как не страждущий, мятущийся дух?!

По поводу ссылок авторов статьи на Ленина, хотелось бы вспомнить латинскую пословицу: "Кесарю – кесарево, а ...". Ведь в докладе Генеральнаго Секретаря нашей Партии на юбилейном пленуме правления Союза Писателей говорилось, что Партия не намерена вмешиваться в творческую кухню художника, навязывать ему методы и стиль работы. Т.о., ваша статья есть прямое отступление от линии Партии.

Но все это – речения формальные. Вчитайтесь в роман – и вы увидите, сколь естественен Крымов для наших дней, как неотделим он от той среды, которая творит Дух, и, более того, специфичен для нея. И как не понять здесь, насколько последовательны и органичны раздумья героя, выходящие за насильственныя рамки банальной, будничной "философии". Раздумья о том, что "только голод, рождение и смерть – непоколебимые истины." Почему же то, к чему давно уж пришла передовая мировая наука в лице Ясперса, Хайдеггера, Марселя, Бердяева, недозволено для европейски образованнаго русскаго интеллигента? Право же, смешон этот квасной патриотизм "комсомольцев двадцатаго года". Всему свое время, слава Тебе, Господи!

А впрочем, авторы и им подобные могут возликовать – герой погиб. Он, прозревший духовно, подобно пальме Гаршина, подобно героине рассказа Юрия Марковича Нагибина "Терпение", не выдержал. Как не выдержали Пушкин, Есенин, Цветаева, Пастернак, Вампилов, Шукшин, Высоцкий... Неужели эти жертвы еще недостаточны?!

Крайне недоумевающий по поводу вашей одиозности (которая простительна юным, но непростительна для их пастыря, первая заповедь котораго – Духовность)

Дмитрий Васильевич Артамонов.

Ленинград."

Особый "джентльменский набор" псевдоинтеллектуальных штампов, не слишком длинный список имен, набивших оскомину от частого повторения, беспредметная многозначительность — легко узнаваемые приметы для любого, кто помнит букву и дух толстых литературных журналов тех лет.

Мир зазеркалья, мир зеркальных антитез, где все — с точностью до наоборот — повторяет знакомый, очевидный, посюсторонний мир. В сущности, вся чисто юмористическая струя Артамонова — оттуда, из этого зеркального мира. Только там в пределах одного абзаца могут оказаться увязанными тезис и его зеркальное отражение — и при этом еще их логическая взаимосвязь подчеркивается в духе того циничного понимания диалектики, которое превратило ее в руках нашего обществоведения в орудие насилия над здравым смыслом.

Отсюда — обоснованные ссылками на классиков марксизма тезисы, не имеющие ничего общего не только с марксизмом, но подчас и с психической нормой. Любопытно, что позднее тем же приемом неоднократно пользовался Горбачев, выводя с помощью своих многочисленных референтов-обществоведов, состарившихся на "благодатной ниве" (Д.А.) соответствующих наук, из посылок первоисточников диаметрально противоположные по смыслу следствия. Отсюда — причудливое сплетение церковнославянских изысков, сленга советских очередей и коммуналок с элементами жандармско-полицейскаго лексикона Охраннаго отделения: путаница направлений, эпох и стилей, где сквозь прихотливые линии формы отчетливо проступает тривиальность содержания. Смысловая и стилистическая смесь первомайского призыва ЦК КПСС с черносотенной частушкой, конечно, выглядит "непрозрачной" для человека, незнакомого с нашими социально-историческими реалиями и нашей национальной мифологией. Дремучесть Артамонова в силу специфики персонажа и жанра (Epistolae obscurorum virorum!) проявляется в необычных формах и иногда даже пытается маскироваться под аристократизм и утонченность. Нескрываемый снобизм органично слит здесь, как и в оригинале, с заявлениями о жертвенном служении своему народу и отечеству – неясно, правда, какому именно периоду истории последняго.

"1 июля 1986 г.

Уважаемые товарищи!

Считаем своим гражданским долгом довести до вашего сведения нижеследующее.

Мы, группа представителей русской творческой интеллигенции из Ленинграда, известная под коллективным псевдонимом Дмитрия Васильевича Артамонова, давно выступаем за издание в возможно более полном объеме произведений таких выдающихся русских писателей, как, например, Федор Сологуб или наш большой патриот и мыслитель Дмитрий Сергеевич Мережковский. И вот, наконец, удалось публично протолкнуть эту мысль, причем уже с трибуны VIII съезда писателей СССР.

Как и было сказано в отношении творчества Дмитрия Сергеевича, для начала вполне достаточно исторических романов, т.к. все его произведения пронизаны тем своеобычнейшим философским духом, которого, собственно, так долго и незаслужено боялись. Заметьте, в книгах Мережковского нет ни одной антисоветской строчки! Особый литературный интерес мог бы представить роман-трилогия "Христосъ и Антихристъ", в третьей части коего, "Антихристъ. Петръ и Алексей" показаны картины жестокости и деспотизма при насаждении Императором Петром Великим европеизма на Руси. Отсюда со всей неизбежностью следует вывод, что Дмитрий Сергеевич выступал как убежденный противник Царскаго Самодержавия и деспотизма.

Считаем особенно важным следующее соображение. Произведения такого специфическаго писателя, каким является Дмитрий Сергеевич, могут быть правильно (сообразно их глубинному Духу) восприняты читателем, только будучи напечатанными старым шрифтом и в правилах старой орфографии. <...>

Если дело духовнаго развития пойдет и дальше такими же темпами, какие мы имеем счастье наблюдать сейчас, то в целях формирования объективнаго и непредвзятаго взгляда на историческое развитие Руси и ея культуры стоило бы познакомить широкаго читателя с такими именами, как талантливый беллетрист и философ Павел Александрович Крушеван, горячий патриот и мыслитель, публицист и организатор Владимир Митрофанович Пуришкевич, выдающийся оратор и журналист (заметьте, впоследствие советский гражданин!) Василий Витальевич Шульгин. Обратите внимание, прежде чем удивляться, что отношения с Самодержавием у этих общественных деятелей были отнюдь не простыми. Царская полиция не раз выдворяла их из зала заседаний Государственной Думы. Понятно, неспроста Царские сатрапы так боялись их слова...

Нас давно беспокоит мысль: разве не оскорблением нашей национальной гордости является тот факт, что произведения многих исконно русских писателей печатаются только за рубежом, будучи насильственно отторгнутыми от нашей российской словесности?! Ведь главное – отнюдь не оффициозно-плакатные критерии, которые принято называть то "идеологией", то "классовой направленностью", то еще Бог весть как... В 6-м нумере "Новаго мира" за сей год наш молодой сильный критик Сергей Иванович Чупринин пишет: "...Не пора ли, думая об экологии культуры, и судьбу рукописей решать, руководствуясь в первую очередь критерием талантливости, а потом уж всеми остальными?" (с. 233). Есть талант – значит, нужно срочно печатать, иначе непреходящия духовныя ценности могут еще и за границу уплыть...

Вот, на наш взгляд, те основополагающия мысли, которыми должны руководствоваться издательские работники страны в эпоху, когда Партия взяла курс на коренной перелом и ускорение социально-экономическаго развития страны. Дело чести каждаго издательства – быть на высоте требований времени!

С уважением,

Дмитрий Васильевич Артамонов.

Ленинград."

По существу, несмотря на всю внешнюю запутанность и архаику, мир Артамонова очень прост – не сложнее мира Винни Пуха из известной сказки. Как любой жестко идеологизированный мир (а мир Артамонова антиидеологичен, что никак не меняет его информативной емкости) он построен на весьма ограниченном числе основных понятий, сведенных до уровня обезличенного и предельно упрощенного символа. Слова-штампы порождают в нем антиштампы, ложная многозначительность которых скрывает всего лишь скудость аналитического арсенала... Постоянная путаница понятий (мораль и право, государство и народ, церковь и религия и т.п.) дополняется у Артамонова характерными для определенного рода литературы эксцентричными метафорами.

Взгляды, считавшиеся неприличными в кругах либеральной петербургской профессуры начала XX века, к 80-м годам вдруг приобрели репутацию некой особой, сокровенной правды. Я долго не мог понять — в чем обаяние реакции? Почему такого рода идеи и тенденции оказываются наиболее популярными именно в среде интеллигенции? Как я теперь понимаю, главных объяснений два.

С одной стороны, это был своего рода феномен отдачи многолетнего и очень жесткого идеологического монополизма КПСС. Действительно, разве может быть достойной высокаго интеллекта позиция не только общеизвестная, но еще и проповедуемая официальными кругами? И здесь уже неважна суть — важно Приобщение. Пусть даже к банальным и реакционным сказкам (например, о том, что нравственная вершина творчества Гоголя — это второй том "Мертвых душ" и "Избранные места из переписки с друзьями"). Феномен голого короля, давно известный социальной психологии, развернулся здесь в полной мере.

Второе объяснение требует небольшого экскурса в историю страны. Формирование советской интеллигенции в том ее виде, какой она приобрела к середине 80-х годов, происходило необычно. В 20-е и 30-е годы, когда Союз ощущал острую нехватку кадров специалистов, тысячи молодых людей из деревень и с городских окраин заполнили университетские аудитории. Появилось понятие рабфак (рабочий факультет), а во многие высшие учебные заведения принимали по социальному признаку , т.е. режим наибольшего благоприятствования создавался для детей рабочих и крестьян-бедняков. Выходцы из семей старой интеллигенции, а особенно молодежь дворянского происхождения, часто испытывали при поступлении в ВУЗ значительные трудности. Вторая волна массового призыва в высшую школу прошла по стране в конце 40-х — середине 50-х годов.

Новое платье короля: Microsoft Encarta Encyclopedia Deluxe, 2004 Действительно, для полного цикла профессионального становления жизнь человека – более чем достаточный срок. Но нередко нужен духовный опыт, как говорят биологи, эпигенетическая память поколений, чтобы появились сосредоточенность без угрюмости, серьезность без суконной серости и способность размышлять, не впадая от самого этого процесса в восторженное изумление. Кажется, Анатолию Васильевичу Луначарскому приписывают снобистскую фразу: “Для того, чтобы стать интеллигентным человеком, нужно по крайней мере три высших образования – у деда, у отца и у тебя самого.”

Впрочем, встречаются и обратные примеры – а между тем вся образовательная практика Советской власти основывалась на твердом убеждении в их не только осуществимости, но закономерности.

Результат такой политики оказался двояким. С одной стороны, по так называемому "коэффициенту интеллектуализации молодежи" СССР, согласно официальным данным UNESCO, к концу 50-х занимал первое место в мире. При этом зарубежные аналитики прямо связывали развитие у нас ядерной и ракетно-космической программ с успехами системы образования. С другой стороны, весьма своеобразный способ формирования не мог не наложить свой отпечаток на облик интеллигенции. А поскольку в СССР установилась формальная эквивалентность понятий "интеллигент" и "лицо с высшим образованием" , то и в сфере искусства появилась особая категория новоиспеченных интеллектуалов (я не говорю сейчас о специалистах в конкретных областях знаний — инженерах, врачах и т.д.). Безусловно, из двух вновь разбогатевших людей один подпадает под известное понятие "нувориш", а другой — нет. Так было и здесь: возник специфический слой творческой интеллигенции, заявивший о себе сразу очень громко, социальной сверхзадачей которого было утвердить себя в статусе духовной элиты, людей утонченных, изысканных и исполненных аристократизма. Обставить соответствующим образом квартиры и дачи оказалось не сложнее, чем найти в собственной родословной намеки на дворянское происхождение: в книгах и фильмах самого идейного свойства живо вспомнилась давняя склонность комиссаров жениться на гимназистках и институтках.

Однако самое интересное начиналось тогда, когда наступало время продемонстрировать публике свое духовное родство с владельцами липовых аллей и домов с мезонинами: здесь всякий вкус и здравый смысл улетучивались моментально... Это лихорадочное стремление обрести Историю, беспорядочно нагромождая ее внешние, безвкусно и эклектично подобранные атрибуты, дав первые ростки в середине шестидесятых, превратилось в нынешней России в определяющую черту облика государства.

"...Вообще в истории нашей словесности бытует тьма ложных представлений и надуманных стереотипов. И чем раньше и решительнее прорабы исконнаго русскаго духа сломают их, тем дальше продвинется Русь в своем духовном развитии.

Перечитывали недавно письма Пушкина (в издании 1910 г.) и наткнулись на следующее:

"Москва, 18 января 1831 года.

Милостивый государь Александр Христофорович (Бенкендорф. — К.Л.).

С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв Государя Императора о моей исторической драме. Писанный в минувшее царствование, "Борис Годунов" обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня Государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и при таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание.

Позвольте мне благодарить усердно и Ваше Высокопревосходительство, как голос Высочайшаго благоволения, и как человека, принимавшаго всегда во мне столь снисходительное участие.

С глубочайшим почтением и совершенной преданностию есмь, Милостивый Государь, Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга

Александр Пушкин."

Ну не чудо ли краткая сия записка?! Не пора ли нам по-новому осветить отношения нашаго национальнаго гения с "окружающей общественой средой", отвергнув шаблоны и приевшиеся мелодрамы? Пора наконец сказать, что, например, лозунг перманентнаго протеста художника относится отнюдь не к любому времени. В самом деле, к чему бунтовать, когда поэт пребывает в самой тонкой и трогательной гармонии с укладом жизни и состоянием общественнаго духа, как это было, скажем, у Гоголя, Пушкина, Достоевскаго или нашаго большого писателя-философа Дмитрия Сергеевича Мережковскаго? И совсем другое, сугубо гражданственное дело – бунт Шукшина, Высоцкаго и им подобных..."

(Из письма Артамонова от февраля 1986 г.)

И хотя Артамонов неоднократно скромно упоминает о своей принадлежности к потомственной российской аристократии, и сами эти ссылки, и многочисленные проявления его псевдоинтеллектуальной безвкусицы находят объяснение именно в таком социально-историческом контексте. А поскольку эталон (наши отечественные "Gone with the Wind") всегда и не без оснований относился к официальным властям СССР, мягко говоря, скептически, не воспринять эту традицию считалось дурным тоном.

Идти на открытый конфликт с властями решались далеко не все; предпочтительным вариантом для многих было, пользуясь литфондами, домами творчества (например, в поселке Комарово под Ленинградом, откуда отправлены несколько писем) и другими милыми мелочами, легко покусывать коммунистический режим. Вот в этом ритуальном проявлении недовольства и состоит понимание Артамоновым своего так называемого гражданского долга.

"25 февраля 1987 г.

Уважаемые товарищи!

Считаем необходимым сказать несколько слов по поводу идущей сейчас борьбы двух тенденций в интерпретации истории страны.

В последние годы на смену отжившим и принесшим немало вреда представлениям о том, что все связанное с революцией непременно хорошо, приходит умудренное понимание реальной сложности жизни. Не желая впадать в абстрактные и уже поэтому неуместные в данном случае поучения и обобщения, мы ограничимся рядом примеров того новаго подхода к отечественной истории, который считаем единственно соответствующим требованиям времени.

Прежде всего хотим отметить тонкое понимание нравственной сути революции, которое продемонстрировал нам в своем последнем романе "Плаха" уважаемый Ч.Т. Айтматов. Его притча о повстанцах и чекисте Сандро так неплакатно и реалистично отражает положение дел! Как нам представляется, главное тут – утверждение зыбкости, относительности понятия "враг" (особенно "классовый враг" !), доказательство нравственной неправомерности этого понятия. Торопливость и суетность, органически присущие всякой революции как историческому процессу, как справедливо отмечает Айтматов, находят свое страшное материальное выражение в глубоких, неизгладимых бороздах на теле страны, в судьбах и душах уцелевших людей. Долг писателя-гуманиста – сказать об этом прямо и честно.

...Гуманизм Василя Быкова приложен к иному этапу отечественной истории. После всех испытаний, выпавших на нашу долю, он имеет мужество заявить: "Предатель – не всегда плохой человек!" (см., в частности, прошлогоднее интервью по ЦТ). Вот вершина гуманизма победителя, нравственный апофеоз того опыта, что вынес из войны многострадальный белорусский народ. Не так-то все просто, как в давно знакомой максималистской схеме. Ведь, как известно, такой великий писатель, как Кнут Гамсун сумел найти точки соприкосновения с представителями германской военной администрации в период оккупации его родной Норвегии. Как и его соотечественник г-н Видкун Квислинг, писатель активно сотрудничал с нордическими пришельцами. Всегда можно найти применение своим силам! Не случайно наш корифей Михаил Михайлович Зощенко, сам будучи великим тружеником, так глубоко ценил Гамсуна – он считал его, наряду с Федором Михайловичем Достоевским, гениальным умом, воплощением духа эпохи (см. Новый мир, 1984, № 11, с. 225). И что значат по сравнению с мнением великаго Зощенко пошлые нападки меньшевика Плеханова на "идеологию" Гамсуна!...

Но вернемся к нашей теме. Должны с уважением и сочувствием отметить еще два имени: Владимира Амлинскаго, автора повести "Оправдан будет каждый час" и давно известнаго публике в определенном аспекте уважаемаго Владимира Дудинцева, начавшаго недавно печатать повесть "Белые одежды". Оба произведения важны тем, что создают у читателя правильное эмоциональное восприятие периода 30–40-х годов, периода махроваго и дремучаго "расцвета социализма".

В литературе об указанном времени необходимо, мы бы сказали, нагнетание некой удушливо-дымной атмосферы, и наши коллеги блестяще справляются с этой психологически достаточно сложной задачей. Нужно интенсивно развенчивать плакатно-розовые представления об "эпохе расцвета творческих сил народа", "невиданнаго энтузиазма", "беспрецедентнаго экономическаго скачка" и т.д. и т.п. Чем раньше сформируем мы у народа (особенно у молодежи!) диаметрально противуположные представления, тем быстрее и бодрее, тем с более легким сердцем пойдут массы, в порыве живаго творчества, на ломку того, что фарисейски называлось "самобытностью советскаго уклада". Здесь знамя перестройки – гарантия борьбы и залог победы!

Должны мы отдать должное и тем, кто вырабатывает у народа, как мы бы сказали, правильную систему впечатлений о дореволюционной истории России. Конечно, издание трудов профессоров Московскаго Императорскаго университета Сергея Михайловича Соловьева и Василия Осиповича Ключевскаго – дело сугубо важное, но ведь не все (скажем, представители низов) смогут их прочесть и осмыслить.

А вот когда по Всесоюзному Радио передают старинные русские марши, открывая программу маршем Его Императорскаго Величества лейб-гвардии Преображенскаго полка - это слышат уже миллионы! И так миллионы приходят к пониманию того, что такое наши традиции и сколько же в действительности им лет. Единственное, о чем мы пожалели в тот вечер 31 октября прошлаго года – что не был передан марш Е.И.В. лейб-гвардии Семеновскаго полка, некогда спасшаго Первопрестольную от хаоса. Лейб-гвардейцы всегда были верны своей присяге. Наше дело – шире пропагандировать эти традиции, в том числе и среди офицерскаго корпуса нашей армии.

Впрочем, всегда находятся изменники. Были таковые и в рядах гвардии. Мы выражаем наше искреннее сочувствие доктору философских наук А. Кузьмину, который вскрыл, наконец, всю банальность причин, приведших к трагедии на Сенатской площади. Дело, оказывается, состояло в том, что группа консервативно настроенных офицеров была недовольна намерением Александра Павловича Романова перенести столицу Империи в Варшаву (см. "Наш современник", 1985, № 3). Можно ли рассматривать шовинизм как достойную причину для того, чтобы, нарушив присягу, поднять бунт?!

Так все ставится на свои места и в самой, мы бы сказали, деликатной сфере исторической науки – истории так называемаго "революционно-освободительнаго движения". Еще один сочный штрих в это уже начавшее вырисовываться широкое полотно внес недавно наш уважаемый Владимир Алексеевич Солоухин. Аргументированно, с фактами в руках, опираясь на авторитет нашего национальнаго гения А.С. Пушкина, он высказал интересную гипотезу. Емельян Пугачев, оказывается, – агент польских магнатов, заброшенный в Россию с целью учинить смуту и ослабить тем государство Российскаго народа (см. "Новый мир", 1986, № 8). Придя на Русь из-за польской границы, самозванец и потом не раз пользовался помощью своих хозяев. Так, польские агенты убили, по свидетельству Пушкина и Солоухина, виднаго русскаго военачальника, героя семилетней войны Александра Ильича Бибикова (1729–1774), когда последний начал теснить Емельку. Воистину, есть над чем подумать...

Отметим, что мы сами располагаем интересным материалом на Разина Степана Тимофеева, уроженца Донского казачества, год рождения не установлен. Когда хозяин этого материала сочтет момент подходящим, а общество – созревшим для этой Правды, он, быть может, прольет свет на эту темную страницу отечественной истории. Не случайно ведь жизнь этаго уголовнаго элемента, вожака волжских разбойников, до 1661 года науке совершенно неизвестна!

Итак, направление определилось, и направление правильное.

Сейчас главное — подавить сопротивление ретроградов, пытающихся голословно "опровергать" аргументированные доводы передовой научной мысли.

Не подавим — вовек не перестроимся!

С уважением,

группа представителей русской творческой интеллигенции из Ленинграда, известная под коллективным псевдонимом Дмитрия Васильевича Артамонова.

Пос. Комарово."

Артамонов – отнюдь не диссидент. Даже срываясь на визг (в основном, как и подобает служителю муз, по финансово-имущественным поводам) и демонстрируя откровенную социальную агрессию, Дмитрий Васильевич не забывает подчеркивать свою внешнюю респектабельность и идеологическую выдержанность. У него даже в библиографическом указателе произведения В.И. Ленина стоят первыми, вне всякаго алфавита. Он, как и "уважаемый Михаил Сергеевич" , всегда играет по правилам и — как бы чего не вышло! — постоянно об этом напоминает. Правда, в отличие от последнего, пользуясь положением инкогнито и некоторой природной болтливостью, Артамонов не прочь приоткрыть завесу тайны над этими самыми правилами их общей с Горбачевым игры. А поскольку правила весьма быстро менялись, неуклонно дрейфуя вправо, то и в писаниях Артамонова мотивы политической реставрации звучат с каждым месяцем все более и более откровенно: вначале место отсылки писем обозначается "Ленинград", потом впервые появляется скромное "СПб", правда, на первый раз на всякий случай зачеркнутое, а затем уже – только "Петербург". Сейчас, естественно, я уже не помню многих деталей, но по письмам можно довольно точно проследить хронологию расширения "дозволеннаго цензурою" в последние годы нашей страны...

"5.08.87, СПб.

Уважаемые товарищи!

Глубокая тревога за судьбы перестройки заставила нас взяться за перо.

...Великий русский врач профессор Святослав Николаевич Федоров не единожды публично обосновывал основной путь перестройки в нашем здравоохранении, а именно введение здесь, мы бы сказали, товарно-денежных отношений. Врач лечит и получает, пациент платит – только такой принцип может, наконец, реально гарантировать приличным слоям общества высокий уровень медицинскаго обслуживания (см. один из майских нумеров "Недели" за сей год, статья "Деньги для Гиппократа".). Ибо врач – тоже человек, а как сказал Святослав Николаевич в программе "Время" 1-го сего мая, "мы должны сделать человека неистово стремящимся к труду на основе создания и деления собственной прибыли, на основе стремления стать красивей и богаче". Он прав, утверждая, что не существует "разумнаго предела" потребностей человека, занятаго по-настоящему квалифицированным трудом. Здоровье – тоже товар, и те, кто, подобно профессору Федорову, способны его производить, должны иметь неограниченныя возможности обогащения.

И вот ветры, дующие с Сiона, вновь грозят загасить пламя великой идеи. В "Советской культуре" 21-го сего июля появилась статья некоего Марка Тольца "Вопрос жизни", где ставится под сомнение целесообразность перехода к массовой системе платнаго здравоохранения. Каковы же аргументы этаго Агасфера?

Он полагает, что "более всех нуждаются в лечении именно те, кто не способен за него заплатить – одинокие низкооплачиваемые пенсионеры, инвалиды и т.п." Далее, вопрошает этот иудей, "почему ребенок, родившийся в семье плохих, мало зарабатывающих работников, должен быть с самаго начала своей жизни обречен на недостаток медицинской помощи?"

Но позволительно спросить: как могут "более всех нуждаться в лечении" как раз те категории лиц, которые своим существованием не только не приносят обществу никакой пользы, но, более того, отнимают средства у полноценных производителей общественнаго богатства?! По нашему глубокому убеждению, медицинская помощь этим людям должна соответствовать уровню их социальной ценности и оказываться в рамках специальной системы Домов призрения, как это практиковалось на Руси в дооктябрьский период. Людей немолодых, но приличных – т.е. живущих в семьях, получающих высокия пенсии или, что непосредственным образом относится к нам самим, творящих Дух (эту миссию, как известно, можно исполнять и в состоянии физической дряхлости, пожизненно – вспомним графа Л.Н. Толстого) такия меры, конечно, не затронут.

Что же касается людей из низших слоев общества, то здесь, по нашему убеждению, должен действовать Его Величество Естественный Отбор. Ибо в простом человеке общество желает видеть прежде всего две способности, а именно к труду и размножению. А эти способности, согласно учению Дарвина, может гарантировать только естественный отбор! Спасенный медициной слабый ребенок в приличной семье – дело другое: здесь в перспективе – занятия умственным, либо чувственным трудом. Но хилое дитя из семьи простых тружеников — помилуйте, зачем оно обществу?! Ни в армию, ни в СГПТУ не годится такая пустая обуза... (Добавим: такого же мнения придерживается и наш домашний врач — лицо, кстати, в медицинском мире достаточно широко известное.)

Под нашими подлинными именами нам нередко доводится выступать публично – и в ленинградской, и в центральной прессе, и по телевидению. Поэтому мы вполне отдаем себе отчет в том, что вышеизложенные тезисы – не для широкой аудитории в "стране поголовной грамотности". Все сказанное, как и большинство наших посланий, предназначается для сугубо конфиденциальнаго ознакомления имеющих прямое отношение к делу оффициальных лиц и журналистов. Сделав такую, необходимую, на наш взгляд, оговорку, позволим себе сформулировать некоторыя рекомендации.

При освещении вопроса о платном медобслуживании в прессе всегда очень важно подчеркивать, что наряду с платной поликлиникой, больницей, службой "скорой помощи" и т.д. будут всегда существовать и безплатныя службы соответствующаго типа. Так ведь и обстоит дело в цивилизованных странах: больницы для бедных всегда готовы принять неплатежеспособных пациентов, а небольшия очереди не слишком осложняют эту картину социальной справедливости. Должны отметить (в который уж раз!) редакцию "Известий": 4-го сего июля они поместили статью "Домашняя "скорая помощь"" о платной "скорой" в Польше. Статья примечательна тем, что в ней проводится очень полезная для успокоения слишком горячих голов мысль: параллельно существующая безплатная система ничуть не хуже, а то и лучше платной. Между нами говоря, люди продвинутые, конечно, понимают: те, кто способен заплатить, никогда не станут платить за товар того же качества, что и безплатный. Но для спора со сторонниками "равенства" тезис вполне пригодный.

Кстати о службе "скорой помощи". На наш взгляд, здесь дело не должно ограничиться лишь введением платной системы, и вот почему. Мы, как уже было сказано, в основном люди изряднаго возраста. Хвораем часто, да и хроническими болезнями Бог не обошел. Естественно, что стационарное лечение мы при необходимости получаем не в общей больнице, а в недоступной для простолюдинов больнице № 31 имени Свердлова. (Не в том ея филиале, где лежат самые старые большевики – там тоже не хватает простыней и одеял. Мы лежим с находящимися в обращении ныне.) Некоторые из нас, правда, предпочитают предназначенную для интеллектуальной элиты больницу Ленинградскаго отделения АН СССР на проспекте Мориса Тореза. (Туда недавно, совершенно естественно, не пустили сунувшуюся было не в свое дело съемочную группу ЛенТВ, о чем последняя с неуместным негодованием объявила публике в передаче "Служба здоровья". Пора бы уже привыкнуть к разделению общества на разные категории, коим пристали и разные каналы жизнеобезпечения.)

Но все это — при так называемой "плановой госпитализации", как говорит наш домашний врач. А вдруг "уличный случай"? Всякое ведь может случиться... Скажем, на аллее парка в тренировочном костюме все выглядят одинаково. И вот уже безплатная "скорая" везет нас в больницу общаго типа (для бедных), где, как мы не раз слышали, иногда нет даже всего необходимаго для оказания экстренной помощи. Думать обо всем этом неприятно, и, наверное, не нам одним. Поэтому убеждены: бригады безплатной службы скорой помощи должны иметь четкие указания на предмет выяснения финансоваго статуса пациента, находящагося в безчувственном состоянии в момент осмотра. Браслеты с необходимой информацией (подчас это важнее, чем группа крови), поиски в карманах одежды – как угодно, но необходимо исключить возможность доставки приличнаго человека в неподобающее учреждение. Ведь подчас, как нам говорили, первыя минуты решают все.

И, наконец, последнее, что хотелось бы сказать. Нашим журналистам надо перестать говорить о пороках платной системы на Западе – о безполезных обследованиях, операциях ради денег и т.д. Наш домашний врач, неплохо знакомый с западной системой, убежденно говорит о преувеличенности подобных опасений, да и мы уверены: лишь мощная аура бумажника пациента, а не пустые слова, произносимые обычно при вручении диплома, способна заставить врача работать по-настоящему квалифицированно и добросовестно.

Новое мышление должно возобладать и в сфере здравоохранения.

Перестройка торопит.

С уважением,

группа представителей русской творческой интеллигенции из Ленинграда, известная под коллективным псевдонимом

Дмитрия Васильевича Артамонова."

Как всякий нормальный обыватель, Артамонов законопослушен: ссылки на им же изобретенную "социалистическую благопристойность" перемежаются у него с деловито и буднично произносимой анафемой мировому империализму и пособникам онаго.

Как это и было в первые годы горбачевской реставрации, даже откровенно буржуазные и просто шкурнические лозунги и поползновения обильно приправляются формально-советской пропагандистской риторикой, демонстрируя уже утвердившуюся к тому времени ее полную бессодержательность.

"29.09.87, СПб

Уважаемая Елена Леонидовна!

В комментарии к странице "Диалог" (нумер КП от 11 сего сентября) Вы имели неосторожность вскользь коснуться вопросов, весьма живо нас интересующих. В этой связи мы сочли уместным высказать Вам ряд мыслей по проблеме, которую весьма условно можно было бы обозначить "Художник и общество". А поскольку нас, как людей сугубо практическаго склада, интересуют по преимуществу материальныя стороны данного вопроса, то и разговор пойдет именно о них.

В комментарии Вы возмущаетесь по поводу материальных стмулов в творчестве, о необходимости коих пишет Л. Жуховицкий. Согласны с Вами лишь в одном: нашему незадачливому коллеге не стоило пока выносить на всеобщее обозрение этот тонкий аспект творческой "кухни" художника. (Впрочем, соплеменники Леонида Ароновича всегда отличались цинической откровенностью в денежных вопросах и запросах – тем и прославились в веках!) Но отрицать гигантскую, а подчас и ведущую роль в творчестве материальнаго стимула – значит и отрицать примат бытия над сознанием, скатываясь тем самым в пучину дремучаго философскаго идеализма. Ибо только высокоорганизованная материя способна породить сознание, а материальные факторы – стать потоком импульсов, не дающим прерваться процессу испускания Творцом, Мастером флюидов подлиннаго Духа.

"...Нынешним эстетам необходим такой общественный строй, который вынуждал бы пролетариат трудиться в то время, когда они предаются возвышенному наслаждению (...) вроде рисования и раскрашивания кубов и других стереометрических фигур. Органически неспособные к какому-нибудь серьезному труду, они испытывают искреннейшее негодование при мысли о таком общественном строе, в коем совсем не будет бездельников."

Слова эти, сказанные 75 лет назад в статье "Искусство и общественная жизнь" меньшевиком Плехановым, до сих пор остаются едва ли не лучшим выражением того пошло-обывательскаго взгляда на Дух, который непосредственным образом проистекает из неспособности понять всю меру духовных затрат Творца. Образно говоря, киловатт-час той мерцающей мраком подсознания энергии Тьмы (Ф. Ницше – А. Вознесенский), что дает жизнь любому всплеску подлиннаго надбытнаго Духа, тоже чего-нибудь да стоит (в том числе и в рублях)!

Но кто подсчитает расход Творцом этой энергии? Со стороны сделать это невозможно, ибо не творивший неспособен постичь меру духовнаго усилия: оценить все адекватно может только Творец. А значит, и вопрос о материальном вознаграждении Мастеров Духа не подлежит публичному обсуждению ни при каких обстоятельствах. Мы не хотим никого обидеть, но следует всегда помнить, что масса просто не обладает (и никогда не будет обладать) духовной квалификацией, достаточной для суждения о процессе генерации Духа. В самом деле, ведь не обсуждаем же мы в газетах вопрос о материальном вознаграждении, скажем, автора теоремы, смысл которой понимают всего 10–15 ученых на планете?! Не надо обольщаться и думать, что духовная квалификация среднестатистическаго плебея выше математической...

И еще одну аналогию с иной сферой деятельности хотели бы мы приложить к делам искусства. Существует тезис о так называемой "пользе, приносимой обществу" – тезис, в определенные моменты раздуваемый, подобно аэростату духовнаго заграждения, известными кругами. Так вот позволительно, на наш взгляд, привести следующее разсуждение.

Общеизвестно, что наши советские спортсмены, совершенствуя свое тело, получают вполне достойную меру материальнаго вознаграждения. Но тогда почему же считается несправедливым, когда общество адекватным образом субсидирует процесс совершенствования Творцом собственнаго Духа?...

И вновь все упирается в непосвященность: результаты тренинга тела – обычно налицо, а вот плоды тренинга Духа... Кто измерит духовныя Джомолунгмы Велемира Хлебникова? Или рекордную глубину темных пещер подспудно-безотчетнаго, куда опускает нас Андрей Андреевич Вознесенский? Или мегатонны Совести, дремлющия в романе "Доктор Живаго"? Или плотность потока нашаго исконнаго великорусскаго духа Владимира Алексеевича Солоухина – несомненно, рекордную плотность (по крайней мере для СССР)?

Проблемы эти – предмет постоянной заботы и боли подлинных Творцов. Подтверждением тому – недавний инцидент в СПб гостинице "Прибалтийская", о коем с проворством деревенских сплетниц раструбили наши газеты летом. По какому же поводу, позвольте спросить, крик?

Оказывается, прислуга в гостинице была, видите ли, недовольна реакцией Аллы Борисовны Пугачевой на несоблюдение ея требований. "Общественность" возмущена тем, что гневныя (в том числе нецензурныя) тирады певицы слышали... персонал гостиницы и шоферы (!) туристских автобусов! Мы полагаем, что шоферы в лексиконе Аллы Борисовны ничего новаго для себя не почерпнули, а разговор с каждой категорией лиц на наиболее доступном для нея языке вообще всегда считался признаком хорошаго тона. Да как бы там ни было, прислуга, да еще провинившаяся, должна знать свое место, как знала она оное всегда на Руси! А тот факт, что и барыня сама, так сказать, из нуворишей, если и мог на что-либо повлиять, то лишь на форму случившагося скандала,но никак не на суть онаго.

Впрочем, даже и русский мат благодаря роману уважаемаго Ч.Т. Айтматова "Плаха" может теперь считаться частью литературнаго языка – лишь только, может быть, не русскаго. (Вполне осознаем неуместность обсуждения подобнаго рода лингвистических деталей с дамой, в известном смысле нам знакомой, и приносим Вам свои извинения).

Кстати, аналогичнаго же рода возмутительный инцидент произошел недавно в Новгороде с нашим шансонье Мишелем Боярским. Поставив условием получить некоторое количество тысяч рублей за серию развлекательных бесед перед сеансами в кинотеатрах, он при расчете обнаружил большую недостачу до затребованной им суммы. Мы сочли справедливой его угрозу обратиться в суд, которая и оказалась действенной. Вообще, финансовые затруднения государственных организаций – это их внутренния проблемы, которые никоим образом не должны влиять на доходы лиц, причастных к сфере Духа. При этом нельзя забывать, что за экспорт духовности нам платят в свободно конвертируемой валюте. А это не те копейки, за которые "в этой стране", по ея словам, "вынуждена петь" А.Б. Пугачева, как в гневе кричала она в холле злополучной гостиницы.

...Да, многое еще предстоит сдвинуть в общественном сознании, чтобы в нем утвердился, наконец, правильный взгляд на Художника, Мастера, Творца. И в этом смысле нам кажутся весьма перспективными такие новации, как первый (но, уверены, не последний!) благотворительный концерт, проект создания Народнаго Дома и др.

Словом, возможностей много, с каждым новым днем перестройки их будет все больше – и важно не упустить оныя.

С уважением,

Дмитрий Васильевич Артамонов."

Предмет особой заботы автора — демонстративная набожность Артамонова. Не будучи активным атеистом, я скорее разделяю известные взгляды Лапласа, ответившего якобы на вопрос Наполеона о боге: "Я не нуждаюсь в этой гипотезе!". Чтобы объяснить мои чувства в середине 80-х, достаточно вспомнить еще одно высказывание: "Чтобы не быть свиньей, совсем необязательно верить в бога" (не ручаюсь за текстуальную точность цитаты, но сказал это Викентий Викентьевич Смидович — русский врач, известный как писатель под псевдонимом Вересаев). Во времена Артамонова в кругах "истинной русской интеллигенции" этимология слова духовность уже прямо проводилась от духовенства, а нравственность утратила все источники, кроме религиозных догматов. Специфические средневековые аксессуары православия окрашивали в еще более мрачные тона и без того небогатый спектр идей, характерный для тех, кто, чтобы не быть принятым за кого-то другого, вынужден неустанно прокламировать свою принадлежность к интеллигенции. Поэтому сугубо прогрессивные политические взгляды Артамонова органично дополняются не менее прогрессивными лексикой и строем речи, свидетельствующими, помимо всего прочего, о пробелах систематического гуманитарного образования.

Дефицит образования в облике Артамонова вообще довольно демонстративен. Даже закрыв глаза на специфическия орфографическия погрешности (Приобщение!) и грамматический сумбур, нельзя не заметить полного отсутствия сколько-нибудь последовательного мировоззрения и способности к систематизации фактов. Для такого хаотичного мышления у Артамонова даже слишком правильная речь — при всей вычурности лексики и фразеологии у него согласованы падежи, а все определения относятся именно к тем словам, к которым и должны относиться. Сегодня, приглядевшись к людям повнимательнее, я бы отметил это как свою художественную и психологическую неточность: характер грамматического управления всегда соответствует управлению логическому, а потому фразы вроде "—Работая три года на этом посту, инфляция снизилась наполовину...", — ясно и однозначно свидетельствуют о качестве связи времен и событий в голове оратора.

Методологическая беспомощность, характерная для определенной (и, к сожалению, многочисленной!) части нашей интеллигенции имела, как мне кажется, несколько причин. С одной стороны, официальная методология – диалектический материализм – преподносилась государством и его институтами, включая высшую школу, в такой навязчивой, агрессивной и обременительной форме, которая полностью исключала возможность симпатии и доверия к ней.

С другой – характерный для эпохи Брежнева "кризис ожиданий" закономерно порождал у образованной части общества стремление к поиску мировоззренческих альтернатив. Формы поиска отдушины, бегства от повседневной тривиальности жизни варьировали широко – от вполне респектабельного альпинизма, окрашенного нескрываемым философским подтекстом (как у Юрия Визбора или Владимира Высоцкого) до балансирования на грани политического преследования. С тревогой отмеченная еще в шестидесятые годы профессорами Александром Гангнусом и Александром Китайгородским тенденция "ухода" в иррационализм, неуклонно нараставшая в семидесятых, достигла в годы перестройки степени клерикального и оккультного информационного прессинга. Именно поэтому мне кажется, что разрушение интеллектуального потенциала страны, принявшее в последние годы взрывной характер, началось задолго до горбачевских реформ...

Справедливости ради нужно сказать, что кризис ожиданий к концу ХХ века имел и некоторые объективные мировые основания – гораздо более широкие, чем советская неудовлетворенность жизнью, несбыточность хрущевских обещаний коммунизма к 1980 году или традиционная российская циклотимия.

Работы по управляемому термоядерному синтезу, обещавшие близкий успех еще в середине шестидесятых, вошли в спокойное русло, интресное лишь профессионалам. Авиация, серийно достигнув М=3, внезапно перестала штурмовать скоростной барьер и сосредоточилась на каких-то совсем неброских вещах вроде экономичности двигателей или цифровой авионики. Одинокие «Конкорды», хотя и летали с переменным успехом, стали по существу тупиком эволюции, а наш Ту-144 и вовсе сошел со сцены. Даже романтические истребители из стремительных рекордных ракет пятидесятых докатились, наконец, к 90-м годам до «трипланной схемы», зависающей в воздухе и летающей исключительно под управлением бортовой ЭВМ все больше назад и вбок, а в Штатах вконец выродились в невидимок-гоблинов. Обещанная к концу века победа над раком тоже оказалась далека от реальности, хотя и найдена, наконец, точная формула будущего успеха – вирусы с вмонтированной «головкой самонаведения» на клетку-мишень. Межпланетные путешествия, вроде бы анонсированные реваншистским прорывом Америки на Луну, тоже оказались не слишком реальной перспективой. Наши автомобили по-прежнему жгут бензин, нефть по-прежнему правит миром, а атомные двигатели пока не стали реальностью даже на самолетах.

И только общедоступность компьютеров произвела тихую революцию. Настолько радикальную, что внимание образованной части человечества переключилось с материало- и энергоемких фантазий середины века, доступных разве что сверхдержавам, на вполне реальные и домашние процессоры, мониторы, принтеры, сканеры и модемы.

Как человек, пристально интересовавшийся когда-то именно этим не-эстетическим аспектом культуры, не могу удержаться от соблазна привести несколько цитат, часть из которых, кажется, уже использовал Артамонов.

"...Я из чужбины общей ухожу,

И возвращаюсь в отчее, в ночное.

В ночное - что? В ночное - что хочу..."

— писала в начале восьмидесятых Белла Ахмадулина.

"Он был в летах предвоенного Пастернака,

Дух, ищущий форму, сполох мрака,"

— вторил ей Андрей Вознесенский, демонстрируя самый широкий спектр иррационалистических лозунгов — от классического ницшеанства ("Чувствую – стало быть, существую" вместо декартовского "Cogito, ergo sum") до трогательно-неуклюжего нарциссизма: "Исповедую красоту. Только чувство красиво..." В те же годы поэт Сидоров прославился тем, что, увлекшись индийской мистикой, настойчиво призывал "отказаться от гордыни интеллекта". Вновь, как это уже много раз бывало в истории литературы, стало чрезвычайно модно и престижно писать стихи по-новаторски, т.е. так, чтобы интеллект возгордился по прочтении как можно меньше (см. у Ивана Жданова, Виктора Сосноры, Юрия Кузнецова и многих, многих других). О новаторстве этого рода писал еще в 1674 году Буало:

"Иной строчит стихи как бы охвачен бредом,

Ему порядок чужд и здравый смысл неведом.

Чудовищной строкой он доказать спешит,

Что думать так, как все, его душе претит."

"Антипод" такого усложнения – возврат в материнское лоно вечных нетленных ценностей с их незамысловатым содержанием и простым языком, доступным людям непродвинутым. А в основе нередко лежит та же самая традиция – отрицание приобретений цивилизации и интеллекта, своего рода умственный эскейпизм. "Сокол летит, а баба родит значит, все как всегда..." — глубокомысленно изрекает многоуважаемый Б.Б. Гребенщиков.

В чем здесь дело? Какая мистическая сила вновь и вновь зовет людей искусства на тропу непримиримой войны с разумом? Что бросает их в объятия тьмы, вытеснение которой, вообще говоря, составляет содержание истории человеческой культуры? Далек от намерения предпринимать здесь развернутый социально-политический анализ этих тенденций, тем более, что такая задача применительно к своему времени блестяще разрешена столь многими – от Георгия Плеханова до Томаса Манна. Однако для объяснения конструкции моего Артамонова все же обязан сказать о причинах – в том спектре и соотношении значимости, как их вижу я сам.

С одной стороны, изобрести шокирующую метафору или ушераздирающий аккорд гораздо проще, чем увидеть новые краски в закатном небе, услышать незнакомую мелодию в шуме дождя или звуках просыпающегося леса. Многих творцов духа ничуть не смущает собственноручная расписка в том, что красота реального мира уже полностью исчерпана и запатентована — а потому остается знакомить публику с ночными мохнатыми видениями, эпатирующими грезами и новоизобретенными абстракциями в духе эпохи деграданса. Точно так же, кстати, размножать пространные анекдоты о тарелочках, барабашках и телекинезе было намного легче и эффектнее, чем дать себе труд разобраться, как летает обыкновенный земной самолет, не говоря уже об уравнении Шредингера. Подлинная красота гармонии реального мира и здесь заменялась дешевыми карикатурами.

Вот как писал об этом Артамонов в январе 1986 года:

"...Составной частью пересмотра позиций и ухода от ортодоксального мировоззрения является и огромный рост интереса к оккультным наукам. Чудодеи, экстрасенсы, целители, ясновидцы, НЛО и инопланетяне в последние 20 лет стали объектом самого пристального внимания со стороны весьма широких слоев общества, и, конечно, в первую очередь, истинной русской интеллигенции. Стоит в хорошем обществе появиться экстрасенсу – и к нему в течение всего вечера будет приковано сочувственное внимание всех собравшихся. (Кстати, и мы сами, как люди продвинутые, регулярно пользуемся услугами домашняго экстрасенса.)

И наш гражданский долг мы усматриваем, в частности, в том, чтобы всемерно поддерживать такого рода явления и настроения, ибо видим здесь, помимо всего прочаго, и возврат к святым истокам исконнаго русскаго духа. В самом деле, вспомним, сколь значительна роль многочисленных дурачков и юродивых в истории Земли Русской; а между тем передовой современной наукой неопровержимо доказано, что юродивый есть никто иной, как экстрасенс! Вот и перепечатывают мыслящие русские люди (и мы, конечно, в том числе) различные доклады, сообщения, отчеты, рефераты, лекции и меморандумы по парапсихологии, УФОлогии, филиппинской хирургии, снежному человеку и другим не менее важным и злободневным проблемам."

Впрочем, слышались в этом хоре приверженцев иррационализма и голоса серьезных ученых. Так, в разное время подобные взгляды публично высказывали видный биофизик Михаил Владимирович Волькенштейн и один из отцов космической навигации Борис Викторович Раушенбах. Очевидно, существует еще один аспект этого явления, "энергетики тьмы", как обозначил я его когда-то в своем дневнике, слегка изменив очередную формулу Вознесенского. Мне кажется, что и здесь сыграл свою роль эффект голого короля. В советском обществе, неумолимо приближавшемся к всеобщему обязательному высшему образованию, всякий намек на немарксистское понимание мира, во-первых, понимался с полуслова, во-вторых, символизировал широту взглядов, столь притягательную для закомплексованного начинающего интеллектуала. Продемонстрировав — пусть даже самым несообразным способом! — свою мировоззренческую неортодоксальность, заурядный поэт, средней руки художник или мыслитель легкого поведения сразу же попадали в круг Посвященных. В соединении же с настоящим талантом такие устремления делали их обладателей подлинными властителями дум нашей интеллигенции.

Удивительно, как удручает порой разрыв между блеском и глубиной образных прозрений – и тривиальностью повседневных проявлений личности художника. Никогда не забуду ощущения шока, испытанного вскоре после очередного телепоказа постановки «Гамлета» Григория Козинцева (1964), Гамлета – Смоктуновского, перед которым публично склонил голову сэр Лоренс Оливье, возведенный за эту роль в рыцарское достоинство. И вот умудренный жизнью Гамлет – Иннокентий Михайлович Смоктуновский, – получая из рук Горбачева одну из девальвированных годами застоя советских наград, произнес своим неповторимым (уже старческим!) vibrato: «Дай Вам Бог здоровья, Михаил Сергеевич… Блюсти нас!»

Чтобы открыто сказать, что король – голый, нужна не только и даже не столько большая смелость, сколько непринужденная уверенность в своей умственной и духовной состоятельности. Профессор-скандинавист ленинградского филфака Михаил Иванович Стеблин-Каменский (1903-1981) публично нелицеприятно высказывался о поэзии Андрея Вознесенского, а палеоботаник Ирма (Вильгельмина) Эрнестовна Вальц, учившаяся, помимо Горного института, еще в консерватории и фонетическом институте академика Л.В. Щербы, как-то делилась со мной впечатлениями от музыки друга своего детства Мити Шостаковича: “Нам всегда говорили, что в музыкальном произведении за диссонансом должен непременно следовать консонанс, но ведь у него почему-то одни диссонансы!…” Разорванная логика и сумбурная музыка не перестают быть таковыми оттого, что на это когда-то обратил внимание такой одиозный персонаж, как А.А. Жданов…

Между прочим, интересно, что советские композиторы, специализировавшиеся на сложной музыке, получив задачу писать «в ином времени», вдруг неожиданно начинали изъясняться простым, прозрачным и исполненным ясного изящества музыкальным языком… Чего стоят, например, вальс Д.Д. Шостаковича из кинофильма «Овод» (по-моему, вообще наиболее музыкальное из всех произведений даннаго автора!) или иллюстрации Георгия Свиридова к пушкинской «Метели»?

Те же корни, как мне кажется, имел и превосходивший все разумные пределы интерес к религии. В самом деле, сводить нравственность к религии — и в смысловом, и в хронологическом плане — примерно то же, что считать первоистоком мучений выбора раздумья буриданова осла.

Исчерпывающая энциклопедия человеческого злодейства была завершена мировой литературой еще в эпоху тотальной религиозности, когда иное мировоззрение было представлено единичными гонимыми личностями. Более того, религия и церковь сами обогатили эту энциклопедию целым рядом незабываемых страниц.

Аргумент, основанный на признании бога как всемогущего оплота добра, заставляет задуматься: если Он допускает все, что делается в этом мире — значит, либо не так уж всемогущ, либо отнюдь не добр... Объективная реальность нашего мира, проинтегрированная во времени и в пространстве, нравственно нейтральна — и в этом важнейшее доказательство ее ненаправленности, спонтанности, стихийности. Все, что эмоционально окрашено для нас в цвета тепла и добра (в том числе и в религии! — см. у Фейербаха) — от Человека, об искуплении "вечных грехов" которого вот уже двадцать веков лицемерно рыдает христианство.

Наиболее капитальный аргумент в пользу существования бога – телеологический — сильно теряет в весе, если принять во внимание эволюцию понятия цели: от целеполагания, подразумевающего субъекта, до понимания цели как объективной совокупности будущих состояний любой системы. Это широкое поле целей делает логически пустым само понятие бога, сводя его к совокупности материальных объектов и их взаимосвязей, т.е. к текущему состоянию Вселенной, из которого, собственно, объективно вытекают все последующие.

С тех пор, как человек осознал Вселенную как Universum, всеобщность, множественность религий выглядит сильнейшим доводом против существования любого бога. (Правда, пастор одного из католических госпиталей в Германии сказал моему коллеге: "Бог един, просто провайдеры разные!...")

А с появлением на научном горизонте так называемой синергетики даже возникновение Порядка из Хаоса более не требует сверхъестественных объяснений: вмешательство Разума в этот захватывающий воображение процесс лишь приземляет его, описывая объективные закономерности скучными дифференциальными уравнениями сценариев Рюэля–Такенса или Ландау–Хопфа…

Это — о религии. А уж о церкви и говорить не приходится: организации, профессионально занятые исключительно идеологией, всегда несут на себе неизгладимую печать социального и духовного паразитизма (как бы мы ни относились к самой этой идеологии). Для тех, кого смущают политические и исторические аналогии, скажу: церкви просто крупно повезло, что так редко в истории ей доставалась политическая власть — от которой она, кстати, редко отказывалась, а иногда (вспомним историю папства!) и активно к власти стремилась. Я говорю сейчас не об отдельных представителях церкви, оказавшихся во главе той или иной власти в силу сиюминутного расклада политических сил, а о так называемых клерикальных режимах — Кальвина в Женеве, имама Хомейни в современном Иране и т.п. Еще менее привлекательно выглядят социально-политические эксперименты отдельных религиозных энтузиастов вроде Иоанна Лейденского или Савонаролы. Из организаций церкви, открыто ставивших перед собой политические задачи, достаточно назвать испанскую инквизицию или иезуитов.

Почему упорно игнорировалось все это? Одна из самых очевидных причин – постоянное и все увеличивавшееся с годами отставание уровня подачи государственной идеологии (и атеизма как ее компонента в том числе) от непрерывно возраставшего образовательного уровня общества. Всякая идеология — слоеный пирог: коммунизм Николая Бухарина отличается от коммунизма инструктора райкома примерно так же, как православие Бердяева от православия того провинциального батюшки, который никак не мог поверить, будто Христос был еврей... Отрицание онтологического бытия бога — лишь первая, низшая ступень атеизма; подлинный атеизм — отсутствие внутреннего побуждения к сверхъестественному толкованию мира — приходит позже и с трудом поддается искусственному культивированию, особенно средствами пропаганды. Советский государственный атеизм, теоретическим эталоном которого был известный сборник фельетонов Емельяна Ярославского, а практическим воплощением — хулиганское богоборчество Никиты Сергеевича Хрущева, не был и не мог быть привлекателен для сколько-нибудь образованного человека. Нужно было обладать слишком сильным иммунитетом к общественному мнению своего круга, чтобы открыто придерживаться тогда атеистических взглядов даже в их интеллигентной версии – в духе Бертрана Рассела, например.

Ведь это в советское время мы почти совсем перестали издавать Белинского и Добролюбова, Чернышевского и Герцена, Короленко и Плеханова. Для моих сверстников Владимир Галактионович Короленко оказался лишь автором «Слепого музыканта» и «Детей подземелья». А между тем его публицистику можно рекомендовать всем апологетам дореволюционной российской идиллии – как энциклопедию и хронику ее теснейшим образом переплетенных глупостей и злодейств. Во всяком случае, у меня было именно такое ощущение, когда летом 1979-го, чихая от пыли, я поглощал один за другим несшитые тома дореволюционного собрания сочинений Короленко – сразу вслед за «Хождением по мукам» Алексея Толстого.

Вспоминаю эпизод начала восьмидесятых – это был, кажется, 82-й или 83-й год. Сознавая близость финала, я тогда настоял на покупке пятого издания Собрания сочинений Ленина – удивительного памятника эпохи, этого пятидесятипятикнижия, где в лучших традициях reductio ad absurdum даже личные письма и мимолетные записи на полях превращены в бездонные источники мудрости. И когда в отделе подписных изданий мой большой рюкзак начали заполнять картонные коробки с томами, вокруг немедленно образовалась небольшая толпа вечных искателей книжного дефицита. «Что дают, а что дают?»… Облегченный выдох – «Ленина!» – мгновенно рассеял сбившуюся было возле меня кучку людей.

Во что же все-таки верю я сам? Очень привлекательно выдержать до конца образ рационалиста, тем более, что в моем случае он не так далек от истины. Однако в какие-то критические моменты жизни я не раз ловил себя на странной и ничем логически не обоснованной уверенности в том, что события не могут развиваться определенным путем. И они действительно всегда шли по иному, – пусть и не предвиденному мной, но по иному – сценарию. Пытаясь как-то определить корни этой ничем рационально не подкрепленной уверенности, я в итоге понял, что, дело, пожалуй, не в интуиции. Ее у меня почти нет – не знаю, к сожалению или к счастью. Во всяком случае, осознанный запрет полагаться на интуицию в профессии выработал навык действовать, логически обосновывая для себя каждый следующий шаг. В работе, где ошибки обходятся очень дорого, а «разборы полетов» – скорее правило, чем исключение, я не раз бывал благодарен этой привычке.

Видимо, я все-таки верю в… сюжет. Осознав определенную логику событий, ухватив их внутренний смысловой стержень, я не могу допустить безвкусного развития действия там, где многократно убеждался в его логической красоте. По существу, это смешение понятий, смешение цели как субъективной категории с целью – осознанной объективной необходимостью. И все же, понимая это логически, я то и дело оказываюсь завороженным зрителем реальной жизни.

Уже не помню, что за обстоятельства привели нас вместе с моим коллегой в расселенный жилой дом, каких немало в центре Ленинграда. Кажется, мы искали что-то из электрики, которая на работе была тогда допотопной и потому уже недоступной в магазинах. Был июль 1994 года, один из последних дней перед отпуском выдался жарким и безоблачным.

Мы вошли в подъезд и огляделись. На цементном полу парадной лежала гора строительного мусора – штукатурка, какие-то доски, обои, сорванные перила лестницы. И вдруг я застыл в изумлении: на этих обломках прошлой жизни ярко светился квадрат ясного голубого неба! Я задрал голову: через пролом крыши сверху бил сноп света, и колонна медленно оседающей пыли опиралась на ярко-голубое пятно внизу. Дыра в кровле работала как линза, проецирующая картинку на экран.

Полуразрушенный дом в разрушенной стране, доносящийся издалека бестолковый шум улицы, куча мусора, бывшего когда-то оболочкой и обстановкой человеческого жилья. И на фоне всего этого, вдруг — кусочек яркого чистого неба, как опора в этой жизни и твердое обещание будущего. Может быть, для того, чтобы увидеть это именно так, нужно было пребывать в моем тогдашнем умонастроении, но все же эстетическая, зрелищная сторона жизни в очередной раз потрясла меня… Вполне возможно, подобная же ситуация – “ Not to look, but to see!” , как обозначил ее когда-то один из моих знаменитых британских коллег, – и лежит в основе религиозных чудес, видeний и так называемого «ясновидения».

Так из ясно очертившихся в те годы социальных и психологических черт складывался собирательный образ моего героя. Впрочем, Артамонов – отнюдь не "монстр из пробирки". В нем, как и в жизни, не только тесно переплетены мотивы ложные и истинные, гуманные и мизантропические, но, более того, иногда из Артамонова вылезаю я сам – со своими симпатиями, лексикой и личным опытом. От уточнений пока воздержусь.

В понимании перестройки Артамоновым, а следовательно, и в его (т.е. моих) прогнозах есть одна принципиальная и непростительная для аналитика ошибка. Рассматривая перестройку как классическую реставрацию, своего рода советский термидор, Дмитрий Васильевич жестко увязывает ее идейную платформу и комплекс задач с возрождением "нашаго исконнаго национальнаго духа" . Ошибка, демонстрирующая, как это ни печально сознавать, мой тогдашний довольно механистический и поверхностный взгляд на явления: черпая информацию из прессы тех лет, можно было ясно увидеть, что оппозиционность режиму чаще всего, если не всегда, выступала под флагом возрождения национального самосознания, возвращения к истокам культуры, восстановления забытых традиций и утраченных духовных ценностей и т.д. Я игнорировал момент, который вскоре оказался решающим для судеб втянутой в авантюру страны: преодолеть противодействие всех тех внутренних сил, которые были пока способны сопротивляться разрушению государства, лидеры перестройки могли только лишь опираясь на поддержку извне. А о поддержке, естественно, не могло быть и речи без ясных мотивов заинтересованности зарубежных спонсоров в конечном результате происходивших в СССР событий. Так на каком-то этапе политика "нового мышления" незаметно для многих, возможно, и для самих ее творцов, перешла грань, отделяющую средство от цели.

Всегда отличавшийся предельной точностью формулировок первый заместитель министра иностранных дел СССР Георгий Маркович Корниенко в книге "Холодная война: свидетельство ее участника" пишет: "<...> "холодная война", не успев закончиться (вопреки словесным декларациям на этот счет) в одночасье прервалась, поскольку прекратил свое существование Советский Союз как один из основных субъектов и главный объект этой войны. Подобный оборот дела далеко не то же самое, что упорядоченное окончание "холодной войны" с планомерным переводом межународных отношений на новый, неконфронтационный уровень. Существовавшая в Советском Союзе социально-экономическая система стала разрушаться, а сам он — разваливаться вовсе не в результате "холодной войны" <...> Однако то, что развалу Советского Союза и демонтажу его внутреннего строя предшествовала сдача Горбачевым—Шевардназде мировых позиций нашей державы, во многом искажало действительную картину происходившего и давало западным руководителям определенные основания изображать дело таким образом, будто Запад одержал победу над Советским Союзом в "холодной войне", в результате чего, дескать, и наступило его крушение."

Мы забыли простое жизненное правило: быть хорошим для всех можно, только ежедневно и ежечасно поступаясь своими жизненными интересами. И если в частной жизни мы иногда безнаказанно поступаем так, влекомые внешними обстоятельствами или внутренним порывом, то для государства такое поведение всегда и безусловно гибельно. Внутренняя логика уступок и "задобривания" постепенно все больше превращала количество мелких, средних и крупных компромиссов в качество прямого ущерба национальным интересам нашей страны. Поэтому события и развивались по сценарию, даже отдаленно не напоминавшему торжество русскаго национальнаго духа...

У моей ошибки, думаю, два корня. Во-первых, будучи долгое время сосредоточен в основном на изучении литературо- и искусствоведческой конъюнктуры, я пренебрег в этой ситуации конъюнктурой политической и международной. С другой стороны, должен признаться: хорошо это или плохо, но я, как и муж дальней родственницы моего прадеда Анатолий Васильевич Луначарский, склонен к космополитизму. И потому именно нагнетание "русскаго духа", явно чреватое в перспективе неприятностями для столь пестрой по национальному составу страны, как наша, в наибольшей степени раздражало и тревожило тогда меня, русского. Вероятно, из-за этого же космополитизма меня и сегодня в гораздо большей степени волнуют наши социальные беды, нежели трогательно культивируемый патриотами комплекс национального унижения или декоративные "интересы России" – творение нового демократического официоза.

Артамонов слишком часто затрагивает национальный и, в частности, еврейский вопрос, чтобы я мог воздержаться от объяснений и на эту тему. Для начала повторюсь: я — русский. Так проще обозначить сложную смесь из поляков, литовцев, украинцев и жителей южной России, которую представляет собой моя родословная. Среди моих предков не было евреев — и я говорю это не для ублажения чистокровных борцов с юриспруденцией или тех, кому не дают покоя лавры Торквемады. Хочу лишь подчеркнуть, что имею моральное право беспристрастно высказать то, что действительно думаю по этому поводу.

Особенности "еврейского вопроса" в нашем обществе (если только он действительно существует!) коренятся, на мой взгляд, с одной стороны, в свойственном социализму высоком уровне социальных гарантий, с другой — в традиции воспитания детей в еврейских семьях. Вышколенный поколениями антисемитов находчивый и морозостойкий национальный тип особенно преуспел в обществе, где народные традиции обломовщины наложились на полное отсутствие вегетативных стимулов к труду и сообразительности. Фатальная русская недвижимость, лишь ненадолго расшевеленная драматичными социальными экспериментами эпохи Сталина, вновь и вновь проигрывает традиционной еврейской мобильности личное соревнование конкретных судеб. Нужно заниматься своими детьми так, как ими занимаются евреи — и тогда уже через поколение отпадет повод бить в набат, а доля евреев среди лиц с высшим образованием сама собой станет соответствовать их доле в населении страны. Более быстрого решения этого "вопроса" (конечно, в рамках цивилизованной жизни!) просто не существует. Что же касается еврейского протекционизма, то при всем своем равнодушии к национальным мотивам я должен признаться: мне было бы приятно, если бы все незнакомые между собой люди работали на авторитет друг друга так, как ненавязчиво и повседневно делают это евреи.

Jean Effel, Франция, 1950-е гг. Резонерство по поводу отрицательных черт собственного народа, как известно — одно из излюбленных времяпрепровождений в России. Но моя точка зрения на "еврейский вопрос" все же имеет другие мотивы: просто мне кажется, что любая иная трактовка этой проблемы рано или поздно приводит обе стороны к выводам, которые на уровне теории непристойны, а в практическом воплощении преступны. Корни настоящего еврейского вопроса — в ограниченности антисемитов и наглости тех, кто во всеуслышание разглагольствует о "стране дураков" . Поведение обеих сторон заставляет вспомнить фразу, сказанную, кажется, Отто фон Бисмарком: "Глупость дар божий, но нельзя же ею злоупотреблять..."

Чего хотят наши антисемиты? С моей точки зрения, расчленить нашу страну и ее историю по совершенно произвольному принципу. Любая классификация или схема ведет к потере полезной информации (жизнь – по определению – богаче любой из своих моделей!), а это искусственное расчленение единого потока нашей жизни на «русский» и «еврейский» ничем не лучше миропонимания той пожилой еврейки, которая говорит о своем зяте: «Мальчик русский, но умный!»

Евреи – это тоже наша страна со всеми ее взлетами и падениями, величием и низостью, славой и бесчестьем. Композиторы Исаак Дунаевский и Ян Френкель, конструкторы истребителей Семен Лавочкин и Михаил Гуревич, физики Абрам Иоффе и Исаак Кикоин, ближайшие соратники Сталина Лев Мехлис и Лазарь Каганович, жрецы Лубянки Генрих Ягода и Нафталий Френкель, Лев Шварцман и Борис Родос… Они были у нас действительно везде – в том числе и в областях, которые в силу очень высокого риска считаются якобы не-еврейскими – разведчики-нелегалы Лев Маневич, Вильям Фишер (Абель) и Иосиф Григулевич, летчики-испытатели Бенедикт Бухгольц и Марк Галлай, командиры подлодок Герои Советского Союза Самуил Богорад и Израиль Фисанович, генералы Исаак Крейзер и Давид Драгунский, профессора–эпидемиологи Абрам Берлин и Лев Зильбер…

Между прочим, даже в официально-антисемитской царской России с ее чертой оседлости и «Союзом Русскаго Народа» понятия «еврей» в современном понимании не было вообще. Как не было и понятия «национальность», а будущий пресловутый «пятый пункт» звучал как вероисповедание. Между тем этнические евреи–православные вполне могли стать и реально становились генералами, сенаторами, профессорами – вообще кем угодно. По существу, таким образом, государственный антисемитизм империи был архаичной формой сугубо идеологического, но никак не этнического или, тем более расово-биологического, иммунитета государства, как его тогда понимали. Не был по тем временам мракобесом и всемирно известный датчанин Владимир Иванович Даль – автор «Толкового словаря живого великорусского языка», опубликовавший в 1844 году малоизвестное советскому читателю «Розыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их» (отозвавшееся потом в печально известном деле Бейлиса 1911 г.).

С нашими же сегодняшними антисемитами злую шутку сыграла опять-таки большевистская последовательность. В 1935 году, с введением в стране новой паспортной системы, в паспортах и анкетах появляется пункт «национальность», первоначально призванный уравнять так называемых «националов» в правах и возможностях со славянами и евреями — системой квот и представительства в кадровой политике, образовании и т.п. Первые лица в республике обязательно должны были представлять коренную национальность, несмотря на то, что подчас основная тяжесть повседневной работы в силу уровня квалификации ложилась на их русскоязычных заместителей.

Но уже с началом войны, а особенно после нее ситуация изменилась: пятый пункт мог послужить причиной депортации, зажима в карьере или ограничения свободы передвижения, как это было, например, с крымскими татарами – знаменитым летчиком-испытателем, дважды Героем Советского Союза Султаном Амет-Ханом или выдающимся детским хирургом, членом-корреспондентом АМН Гиреем Баировым. Только тогда, в самом начале 1950-х, и стал возможен пассаж из закрытой служебной характеристики моего старшего коллеги (кстати, интеллигентнейшего потомка обрусевшей французской семьи): «Обладает здоровым антисемитизмом».

Впрочем, антисемитизм (который, с моей точки зрения, здоровым не бывает), не мешал академикам Юлию Борисовичу Харитону, Исааку Константиновичу Кикоину, Льву Андреевичу Арцимовичу и Виталию Лазаревичу Гинзбургу руководить атомными разработками в сверхсекретном ведомстве вооружений Бориса Львовича Ванникова, почетному чекисту полковнику Ярославу Васильевичу Карповичу – бороться с диссидентами под руководством Юрия Владимировича Андропова, а будущему генералу Льву Яковлевичу Рохлину – успешно продвигаться по службе.

Удивительное, ни с чем не сравнимое чувство Родины… К одним оно приходит с полок дедовской библиотеки, к другим – с бесконечными ночными разговорами в тамбуре вагона, к третьим – в непосильном труде, единении и утратах фронта, а кого-то за всю жизнь так и не посещает вовсе. Вот тогда-то появляются «эта страна» и «совковый менталитет», рождаются брезгливая боязнь всего отечественного и паническая страсть во что бы то ни стало вытолкнуть за границу детей…

И все это, к огорчению наших антисемитов, безотносительно к формальной (биологической) национальности. Песню «С чего начинается Родина?…» написали Матвей Блантер и Михаил Матусовский, а «Русское поле» – Ян Френкель и Инна Гофф, и только человек, озабоченный чем-то совсем далеким от реальности, может полагать, что все они не были русскими.

И все же самое большое огорчение у российских антисемитов еще впереди. Когда обратный ход Маятника начнет из прогнозов становится явью, когда альтруизм, коллектив и государственность вновь станут из расхожих ругательств актуальнейшими лозунгами эпохи – во главе и этого движения как-то сами собой окажутся... Вы уже догадались, кто?

Одним из самых свежих и искренних памятников тридцатым навсегда останутся известные строчки:

"Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков..."

Написал их 22-летний Павел Коган, тоже принадлежавший к племени «разлагателей империй», как это вслед за Гитлером вещают сегодня наши антисемиты. Кроме этих стихов под характерным заголовком "Лирическое отступление", он успел написать еще много подобного, — прежде чем не вернулся с фронта.

Ну и что? Если в нашем обществе наиболее мобильной и энергичной частью являются (или хотят быть) они – это совсем не значит, что нужно вновь «бить и спасать». Нужно, повторюсь, просто заниматься своими детьми.

А вот что писал на сей счет мой Артамонов.

"10 июня 1987 г., СПб.

Уважаемая редакция!

Сочли необходимым высказать свое мнение по поводу развернувшейся в последнее время в печати травли неформальнаго объединения "Память". Когда с ругательной статьей выступает в "Комсомольской правде" такой одиозный автор, как Е.Л. Лосото – это еще можно объяснить. Но тревожно становится на душе, когда даже такая традиционно передовая по образу мыслей газета, как "Известия", публикует опус под названием "Куда уводит "Память""...

Довольно уж с нас подобнаго рода риторических вопросов!

Наслушались мы их и в период культа личности, и после ликвидации последствий онаго. "Не туда" уводили и публично чествуемый ныне Б.Л. Пастернак, и великий М.М. Зощенко, и гениальный М.А. Булгаков... Не будем же повторять ошибок прошлаго!

Скажем сразу: по нашему глубокому убеждению, "Память" ведет именно туда, куда надо. Мы давно, в том числе и "изнутри", наблюдаем за деятельностью организации — и можем со всей ответственностью засвидетельствовать, что "Память" вобрала в себя все лучшее, что есть у нас в сфере новых социальных, экономических и (не надо бояться и этаго!) политических идей. Эта организация, как не могут не признать даже ея противники, горячо и боевито поддерживает линию ЦК нашей Партии на коренную перестройку и демократизацию. Ея члены готовы идти в атаку за идеи уважаемаго Михаила Сергеевича, да пребудет с ним благодать Гоподня. Более того, мы полагаем, что "Память" – единственная серьезная организация в стране, демонстрирующая правильное понимание как сущности перестройки, так и подлиннаго смысла ея целей и отдаленных итогов. Что же касается некоторой взвинченности настроения, то это – почти неизбежная, на наш взгляд, черта, как у всякой подлинно патриотической организации. Тем более что у "Памяти" всего этого в меру.

"Память" несет народу подлинную духовность, ибо духовность – это нравственная сила, а нравственная сила России всегда состояла в вере. "Память" – оплот истиннаго патриотизма, представляющаго собой, чтобы там ни говорили, органический сплав национализма и глубокой религиозности. Что же касается антисемитизма, то наивно было бы полагать, что это – цель, а не средство. Средство вовлечь в орбиту общественно-полезной политической деятельности наиболее агрессивно настроенные (т.е. наиболее полезные для грядущих больших дел) слои общества.

Чем же может не понравиться такая организация? (Впрочем, если хоть один из авторов погромных статей сам имеет честь принадлежать к племени проливших кровь Его – вопрос, само собой, отпадает...)

Не нравится, оказывается, что "в квартире Васильева" на стенах висят портреты августейших особ и Петра Аркадьевича. Что же здесь удивительнаго? Такое впечатление, что Первопрестольная – глухая провинция, где такие портреты все еще могут кого-то удивить. В нашем городе, который, как известно, всегда шел впереди Москвы по уровню духовнаго развития, этакими картинками можно сегодня поразить разве что тех, кого у нас принято называть "быдлом". Да и оное уже начинает кое-что понимать. Что же из того, что "квартира напоминает музей"?! У нас в СПб уже давно есть такие квартиры, а в одной из наших квартир есть даже так называемая "гербовая комната". Там не только висят на стенах так испугавшие наших незадачливых журналистов портреты, там и сами эти стены (О, ужас!) оклеены обоями, сделанными для нас по спецзаказу: по густому охряному фону строгими косыми рядами пущены черные контурные изображения стараго российскаго герба – Двуглаваго Орла. Ну и что же? Нам не раз приходилось принимать в этой комнате не только многих известных (в т.ч., кстати, и московских) деятелей искусства, но и нескольких весьма и весьма ответственных партийных работников. Так вот: за 15 лет существования комнаты никого из наших гостей покуда инфаркт не хватил. Более того, мы никогда не слышали ничего, кроме похвал по адресу изысканнаго вкуса хозяев!

Право же, смешон на этом фоне провинциальный ужас Алимова и Лынева.

Эти же авторы проводят параллель между "Памятью" и "Союзом русскаго народа" – патриотической, подлинно народной организацией, действовавшей на Руси в начале века. Схожесть подходов и стиля, видимо, тоже вызывает гнев журналистов... Помилуйте, да ведь "Союз...", что бы там ни говорил Царский министр С.Ю. Витте (советские журналисты берут цитаты явно не из того источника!), долгое время был для страны оплотом патриотизма действующаго, а не безплодно рефлектирующаго. С непонятным уже сегодня оттенком осуждения авторы пишут о том, что это была "партия лавочников". Да ведь революционные изменения, происходящие сейчас в нашем обществе, как раз и призваны вывести на орбиту новый социальный тип советскаго частнаго предпринимателя, советскаго сельскаго хозяина, советскаго лавочника, если угодно, – мелкаго собственника в широком смысле. Это – социальная база таких организаций, как "Память", и над созданием этой базы ныне работает Центральный Комитет во главе с Генеральным Секретарем! Как же можно в новых условиях возмущаться печатно лавочниками и, тем более, памятью о Петре Аркадьевиче Столыпине, котораго действительно следует считать деятелем сугубо актуальным? К слову сказать, не понимаем мы, как можно удивляться соседству портрета Столыпина с томиком Ленина. На наш взгляд, эти два учителя русскаго народа представляют типичный пример неразделимаго единства диалектическаго типа. И они оба, как и "Союз русскаго народа", занимают свое достойное место в российской истории, в шкале ценностей нашаго национальнальнаго духа.

Правда, если уж быть до конца откровенными, нам по ряду причин ближе не "Союз...", а иная организация того же направления – "Палата Михаила Архангела", созданная в 1906 году Владимиром Митрофановичем Пуришкевичем. (А какое название! У нас даже была идея – создать общественный комитет под таким названием, призванный проводить в жизнь инициативы Генеральнаго Секретаря.)

Особое возмущение вызывают у нас нападки журналистов на Кима Андреева. Мы хорошо знаем этого человека и можем засвидетельствовать: "рабочий и коммунист К. Андреев" действительно плоть от плоти народа, человек, до всего дошедший своим умом. И с так называемой "идеологией" пу него все в порядке, начиная с имени.

Еще одна претензия к "Памяти" основана на ея антисемитизме. Должны сразу заметить: накал этой тенденции у нас, как в городе более просвещенном, несколько меньше. Но и мы не в восторге от того факта, что наш город ныне вдруг оказался не только в черте оседлости, но и стал одним из крупнейших концентрационных пунктов еврейской общины в России. Города же Сестрорецк и Зеленогорск, расположенные в пригородной курортной зоне к северо-западу от СПб, давно уже стали своего рода бантустанами. Тяжко видеть смешанные браки, видеть русских отцов или матерей, не узнающих вдруг своих деток. Впрочем, не в меньшей степени беспокоит нас и тот факт, что дети наши вынуждены учиться в одних институтах с приехавшими в нашу страну из третьяго мира представителями иных биологических видов. Мы полностью разделяем тот глубоко научный взгляд на проблему сосуществования с семитами, негроидами и монголоидами, котораго придерживается крупнейший американский физик, лауреат Нобелевской премии д-р Уильям Б. Шокли. Советуем и вам ознакомиться с его точкой зрения.

Не следует ругать "Память" за попытки по-своему решить национально-расовую проблему в СССР. Это как раз то самое живое творчество масс , которое позволит решить наконец больной вопрос. Ведь даже ЦК нашей Партии уже нащупал верный курс по этой части, поставив Казахстан под начало русскаго человека. Суть вещей понята правильно: во главе провинции, говоря по-старому, должен стоять русский генерал-губернатор, иначе начнется казнокрадство, местничество, кумовство и другие нарушения ленинских норм партийной и иной жизни. Таковы новые установления, духом которых все еще никак не могут проникнуться некоторые отсталые журналисты...

Память народа русскаго должна жить и действовать!

С уважением,

группа представителей русской творческой интеллигенции, известная под коллективным псевдонимом

Дмитрия Васильевича Артамонова."

Артамонов – несомненно, попытка нарисовать социальный тип. Более или менее удачная — не мне судить, но цель ставилась, в частности, и такая.

Сегодняшний динамизм общественных процессов поражает воображение появлением новых социальных классов, видов и подвидов едва ли не каждый месяц. Вороватые мэры и респектабельные мафиози, наемные боевики и генералы, получающие внеочередное звание за сданный без боя плацдарм, безработные ученые и провинциальные президенты на белых «Вольво»... Калейдоскоп хаоса вращается все быстрее, утомляя зрение самого терпеливого наблюдателя.

Но тогда, накануне перестройки, попытка продемонстрировать нечто новенькое представляла немалый интерес — в том числе и авантюрного плана, поскольку в случае раскрытия сулила немалые неприятности. Было в какой-то мере и намерение "попугать". Тогда я не видел, да, наверно, и не имел другого способа обратить общественное внимание на то, что представлялось мне столь опасным для ближайшего будущего страны. Нарисованный образ казался достаточно одиозным для того, чтобы вызвать однозначную реакцию у большинства заинтересованных людей. Реакция публики на статью Лосото, подборки (одна или две — не помню) возмущенных писем в "Комсомолке", да и реакция моих друзей и знакомых подтвердили эти ожидания.

Я полностью привожу текст "Аристократов духа" во-первых, потому, что это — образец очень характерного для советской прессы публицистического жанра, известного по литературе эмиграции третьей волны как погромная статья. С другой стороны, волею судьбы статье Е.Л. Лосото суждено было стать не только одним из последних чистых образцов этого жанра, но и одним из последних криков о помощи гибнущей государственной идеологии.

Не скрою, я испытывал немалое удовольствие, когда слышал исполненные отвращения рассказы прочитавших статью собеседников о том, какие бывают уроды. Иногда даже осторожно высказывал предположение, что, как это ни прискорбно, Артамонов – человек будущего, и не столь далекого. "– Ну, это ты хватил!" – отвечали мне обычно.

• • •

А ведь как все хорошо начиналось...

Первая, ранняя фаза перестройки (ускорение или как там ее еще называли) шла под знаменем возвращения к истокам, к Октябрю, к Ленину. Почему-то у меня эта краткая эпоха навсегда связалась в памяти с именем Михаила Шатрова, чьи пьесы ("Диктатура совести", "Так победим!" и другие) становились тогда событием общественной жизни. Правда, многие вещи уже начинали понемногу удивлять. Например, наши газеты и телевидение промолчали 17 июля 1986 года, в пятидесятую годовщину начала гражданской войны в Испании — первого открытого боя с фашизмом, ставшего незабываемой страницей истории СССР... Далее

 

© К.М. Лебединский, 2005

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Журнал с типичным ранне-советским названием "Новый мир" стал в начале 1980-х годов одним из главных источников моих концепций и представлений о том, что ждет в ближайшие годы нашу страну...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Имена-пароли — своеобразная, легко узнаваемая примета времени, когда многого нельзя было говорить вслух. Потом стало можно говорить всё — но только потому, что всё равно ничего не стало слышно...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Здесь Артамонов дает довольно типичный пример "вывернутых наизнанку" идеологических рассуждений, которыми часто обосновывали введение в свободный оборот тех или иных ранее "запретных" имен и тем — в данном случае это думские черносотенцы.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Похоже, Hans Christian Andersen (1805-1875) впервые четко описал этот важнейший феномен взаимной индукции снобизма в общественном мнении — новое платье короля, которое способны видеть только умные люди (1837)...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Фигура графа А.Х. Бенкендорфа (1781-1844) могла вызывать симпатию только лишь в силу протеста против "официальной лжи". Если в СССР учили, что 2+2=4 — это означает, что в действительности результат непременно иной, а равен он 3 или 5 — совсем неважно...

 

Margaret Mitchell (1900-1949) — яркий пример того, как талант писателя может поставить с ног на голову самые очевидные вещи, например, очень убедительно поэтизировать архаику рабовладения. Забавно, что ее роман "Ушедшие с ветром" был издан у нас в перестроечные годы под названием "Унесенные ветром", что в целом отражало марксистское восприятие роли личности в истории...

 

 

Knut Pedersen (1959-1952), более известный под псевдонимом Hamsun, лауреат Нобелевской премии по литературе, был известным и убежденным реакционером. Удостоенный аудиенции у самого фюрера, он организовал в Праге в 1943 году съезд нацистских журналистов, а 7 мая 1945 года опубликовал некролог "борца за права всех народов". В 1947 осужден в родной Норвегии как изменник.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Манипуляции общественным мнением — едва ли не самая важная черта перестроечного времени. Сохраняя монополию на прессу и телевидение, новое руководство во главе со своим идеологом А.Н. Яковлевым стало активно формировать новую политическую семантику: появились слова-табу (нищета, неравенство, буржуазный, безработица), прививалось новое звучание "капитализма", "предпринима-теля", "рынка"...

В тот момент еще нельзя было, чтобы советские люди поняли: их ждут обнищание и голод, страх и беззащитность, деградация и физическое вымирание. Именно эту мысль и старался донести до читателя Артамонов!

А тогда — впереди были Карабах, Приднестровье, Абхазия, Осетия, Москва, Чечня, Буденновск, Волгодонск и снова, и снова Москва...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Георгий Валентинович Плеханов (1856-1918) — самый блестящий из известных мне марксистских литераторов. В нем нет той злой резкости, за которую Савва Морозов назвал работы Ленина "учебником политического мордобоя", нет занудности Сталина или легковесности Бухарина. Но есть изящная ясность мысли и непринужденная легкость ее выражения, удивительным образом сочетающиеся с твердой убежденностью во всем, что он говорит.

 

 

 

Алла Борисовна Пугачева — сразу вслед за Г.В. Плехановым. Что ж, c’est la vie...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Викентий Викентьевич Вересаев (1867-1945)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Андрей Андреевич Вознесенский столь часто цитируется Артамоновым, что не привести здесь его портрет было бы явным упущением...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

И.М. Смоктуновский в "Гамлете" Г.М. Козинцева (1964)

Дмитрий Дмитриевич Шостакович (1906-1975) — один из столпов "сложности" в нашей музыке. Разорванный звуковой ряд был его излюбленным творческим приемом. Получив не музыкальное, а медицинское образование, мой дед Григорий Алексеевич расценивал это как музыкальный эквивалент неврастении.

 

 

 

 

 

"Синергетика" Г. Хакена — один из самых капитальных и глубоких обзоров этой новой научной дисциплины — интегративной в самом глубоком смысле этого слова.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Владимир Галактионович Короленко (1853-1921)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга Г.М. Корниенко содержит массу интересных фактов и трактовок. В частности, самую точную, на мой взгляд, оценку истории с южнокорейским "Боингом": линия США отличалась крайней подлостью, а поведение СССР — крайней глупостью.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Павел Коган (1918-1942)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К сожалению, исторические заслуги нашей страны в области деятельнаго антисемитизма столь велики, что, как я с изумлением узнал из Meyers Neues Lexicon (ГДР, 1977), в немецком (!!!) языке известное массовое мероприятие обозначается словом der Pogrom...

 

 

 

Пётр Аркадьевич Столыпин (1862-1911) — многолетний кумир российских реакционеров внутри и вовне — конечно, не мог не привлечь и внимания Д.В. Артамонова. Удивительно только, каким образом человека, прославившего свое имя "столыпинским галстуком", могут публично превозносить сегодняшние "демократы"...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

William Bradford Schokley (1910-1989) — не только создатель транзистора (1948), но и не менее видный американский расистский трибун "старой закалки" — в духе Ку-Клукс-Клана и старой советской комедии "Цирк" (1936).

 

 

 

 

 

 

 

Комментарии на злобу дня
Page with essential information in English
Свежие и обновленные материалы сайта