HomePage
Карта сайта
Как со мной связаться?
Отправить мне E-mail
Анкетные данные автора
Кафедра анестезиологии и реаниматологии СПб МАПО
Специализация автора
Профессиональное увлечение автора
Научные публикации автора
Личный политический опыт автора
Культура, язык, история СССР
Технические идеи, до окторых пока не дошли руки
Кое-что о Лебединских...

P.S.

Час Оборотня

Советы не были расстреляны танками в октябре 93-го. Став жертвой Всепоглощающей Скуки, они тихо умерли в предгрозовой благости семидесятых — и никто, увы, не заметил их смерти...

Можно ли вообще изменить Родине, которая сама себе изменила?

Как страна и, если хотите, как народ мы на многие годы лишились всякого кредита доверия. И в этом смысле выдача Эриха Хонеккера и публичная казнь Наджибуллы были выдачей и публичной казнью нашего будущего.

А ведь как все хорошо начиналось…

Первая, ранняя фаза перестройки (ускорение или как там ее еще называли) шла под знаменем возвращения к истокам, к Октябрю, к Ленину. Почему-то у меня эта краткая эпоха навсегда связалась в памяти с именем Михаила Шатрова, чьи пьесы ("Диктатура совести", "Так победим!" и другие) становились тогда событием общественной жизни. Правда, многие вещи уже начинали понемногу удивлять. Например, наши газеты и телевидение промолчали 17 июля 1986 года, в пятидесятую годовщину начала гражданской войны в Испании — первого открытого боя с фашизмом, ставшего незабываемой страницей истории СССР. Гвадалахара, Эбро, Теруэль, Уэска, Мадрид – эти гипнотизирующие слова когда-то были для поколения наших отцов чем-то гораздо большим, чем для дедов — "Всадник без головы" или "Остров сокровищ"... Впрочем, летом 1986-го я легко успокоил себя наличием у правительства неких международных соображений.

"Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше!" — часто цитировали тогда Маяковского. И страна плыла.

По-моему, на эмоциональное восприятие всеми нами эпохи Горбачева большое влияние оказывал один факт, казалось бы, не имеющий никакого практического смысла. Удивительное дело: правление, завершившееся катастрофой общенационального масштаба, с самого начала сопровождалось парадом разнообразных техногенных и природных катастроф. Как из рога изобилия посыпались они на нас – крушения поездов и пожары атомных лодок, взрывы на химзаводах и в шахтах, наконец, ужас Чернобыля, Новороссийска, Уфы, Спитака и Кировакана... История словно делала заявку на последующую лавинообразную девальвацию стоимости человеческой жизни.

Еще интереснее было то, что в течение какого-то времени расписание катастроф производило довольно осмысленное впечатление: к 7 ноября 1985 года сталкиваются поезда на станции Користовка в Донбассе, к Первомаю 1986 года взрывается чернобыльский реактор, в последнюю ночь лета на выходе из Цемесской бухты тонет протараненный сухогрузом "Адмирал Нахимов", к Дню Конституции все в том же году — у восточного побережья США тонет наша ракетная лодка и т.д. Далек от мысли о "вредительстве", знаю и принимаю все объяснения: и снятие привычного для нас информационного барьера, и наступивший как раз к этому времени износ большей части основных фондов в промышленности, энергетике и на транспорте, и нищету исторического символизма. И все же, говоря об эпохе, о ее тягостном следе в судьбе страны, не могу удержаться от этих воспоминаний.

Кстати, характерно, что большую часть этих несчастных мест (даже Чернобыль!) руководитель страны, в отличие от традиций западных лидеров, не удостоил своим посещением. Исключениями были лишь Уфа – шел Съезд народных депутатов! – и Армения, когда чудовищное количество жертв сделало неприличным продолжение визита в США. Почему, пренебрегая public image, он поступал так? Что это было — слабость, осознанное средство эмоциональной самозащиты, просто недомыслие – не знаю...

Я, должен признаться, вообще не понимаю многих мотивов Горбачева. Не понимаю повторяемых даже сегодня фраз о "приверженности социалистическому выбору", не понимаю до конца ошибки в его расчете августовских событий и многого другого. Краткие эпизоды общения с ним в качестве Генсека, а затем и Президента СССР, естественно, ничего не дали мне в этом отношении, хотя и оставили ясное впечатление: собеседник (а) весьма далек от напряженной интеллектуальной жизни и (б) будучи неколебим в собственных оценках, подходах и планах, иногда лишь создает видимость заинтересованности в том, что ему говорится.

Microsoft ENCARTA Encyclopedia Deluxe, 2004 Пришедший в начале весны 1985 года молодой (всего пятьдесят четыре года — после геронтократов последнего времени!) Генеральный секретарь поначалу очаровал многих. В особенности — интеллигенцию, привыкшую видеть у руля коммунистической власти малокультурных и спесивых монстров, с трудом связывающих слова.

Впрочем, уже вскоре стали обращать внимание и на своеобразный грамматический строй речи (отсутствие прямых дополнений — "мы обменялись и создалось, что процесс пошел..." и т.п.), и на сомнительные неологизмы, что постепенно превратились в штампы, и на редкостное обилие комичных ошибок произношения. Все это, конечно, формальная сторона дела, но речь Горбачева – вообще предмет очень интересный. Черпая лексические новинки, очевидно, из трудов многочисленных референтов, он часто "обкатывал" их без разбора аудитории и контекста. Вспоминаю случай из личной практики, когда, увлекшись освещением международного положения перед студенческой аудиторией, Горбачев долго и подробно говорил о различных "озабоченностях", а итог подвел так: "Главное сегодня искать новые формы сожительства!" Вполне естественная реакция зала едва не вышла за рамки приличия.

С содержательной стороны его речь не менее интересна: часто, получив совершенно конкретный вопрос, прямой ответ на который занял бы не более 10 секунд (и отнюдь не был ему политически невыгоден!), Генсек начинал разговор с исторических корней, продолжал в международном контексте и заканчивал, воодушевленный одному ему понятным пафосом, совсем на другую тему...

Говорю обо всем этом потому, что твердо убежден: качество речи, ее системность вполне отражают системность и степень связности мышления субъекта. Последующие драматические события лишь наглядно оправдали все опасения, прямо вытекавшие из крайней неряшливости и хаотичности речевой продукции Горбачева.

Еще один раздражитель в облике Горбачева — его поведение, как выразилась одна из женщин-депутатов, кажется, на I Съезде, "в женском вопросе". Будучи, по общему мнению, примерным семьянином, Генсек превзошел не только отечественные (весьма скромные) традиции вовлечения жен в орбиту официальной жизни политика, но, по некоторым оценкам, и вообще разумные нормы. Не считаю приличным подробно останавливаться на этом предмете, но экранный образ Раисы Максимовны явно оказался более навязчив, чем это было допустимо для политического престижа ее мужа.

Так или иначе, мне кажется, вначале восприятие Горбачева страной неуклонно омрачалось в первую очередь не политическими, а именно этими, культурно-социально-бытовыми моментами. Я помню, как еще весной 1988 года сидевший напротив меня в автобусе благообразный старичок неожиданно выкрикнул, выходя на остановке: "Смерть ублюдку Горбачеву!" Умиление и одобрительный смех были ему ответом.

Encyclopedia Britannica 2002 Deluxe К сожалению, последней вышла из гипноза интеллигенция. Вообще, участие интеллигенции в процессах 1985-1991 гг. требует особого разговора. Для нашей государственности фатальную роль сыграло то, что она за все время своего существования так и не сумела создать по-настоящему сильный слой политически активных интеллектуалов, разделяющих идеи и традиции режима. Коммунистическая интеллигенция, как это ни странно звучит, по-прежнему, как и во времена Ленина, оставалась "тончайшим слоем". "Прослойка" же в целом отнюдь не была мстительной, просто моральное и материальное унижение многих десятилетий сделало свое дело. При этом интересно заметить, что наибольшее рвение в разрушении устоев проявляли именно те интеллигенты в первом поколении, кому по злой иронии истории именно Советская власть дала доступ к образованию, подняв из социальных низов.

Всегда говорить то, что думаешь в данный момент — не идя ни на какие компромиссы с политическими реалиями дня — безусловно, заманчивое кредо для человека, считающего себя порядочным. Одна беда: достигаемый результат обычно соотносится с устремлениями глашатаев Правды примерно так же, как "Апофеоз войны" Верещагина с "Тремя богатырями" Васнецова. Под призывы к свободе людей не раз загоняли за колючую проволоку, а пламенные речи в защиту раскрепощенного духа зажигали костры из книг на площадях испуганных городов. Нередко, по мере того как предмет вожделений чистаго разума начинал откровенно покрываться шерстью, у жрецов совести все же хватало духа отречься от ложного пафоса былых призывов. Показательна в этом отношении эволюция взглядов Станислава Говорухина: от "Так жить нельзя!" через "Россию, которую мы потеряли" к "Великой криминальной революции".

Впрочем, иногда появляются на свет и удивительные памятники социального аутизма — скажем, Открытое письмо немецких интеллектуалов в поддержку Гитлера (ноябрь 1933 года). Философ Мартин Хайдеггер, хирург Эрнст Зауэрбрух, антрополог Ойген Фишер, лауреаты Нобелевской премии по физике Филипп Ленард и Иоханнес Штарк...

Эта характерная черта интеллигентского самозабвения, жестко подмеченная добрым десятком европейских авторов от Карлейля до Горького и Брехта, а уже в советское время Генрихом Боровиком в его "Интервью в Буэнос-Айресе", стала у нас в стране одним из механизмов раскачки своего рода резонанса массового сознания. Попытаюсь объяснить, о чем идет речь.

На фоне широкой доступности и высокого качества образования идеологический унитаризм советской системы, естественно, нисколько не препятствовал формированию в обществе самых разнообразных политических тенденций и настроений. В значительной мере количественно суживая их социальное представительство, он придавал этим настроениям характер сжатых пружин, нередко обостряя обыкновенные политические симпатии до степени idee fixe. Информационная монополия с ее уставным единообразием привносила в эту картину ложной благости яркий оттенок комизма: наряду с противниками социалистического строя регулярным разносам подвергались и его наиболее активные сторонники – от восторженного Евгения Евтушенко до циничного Александра Зиновьева. Таким образом, к середине восьмидесятых годов можно было констатировать наличие в обществе значительных запасов потенциальной энергии, распределенных по всему политическому спектру, включая и его левое крыло.

В семидесятые годы это левое крыло, активно призывавшее к возрождению подлинных ценностей и идеалов коммунизма, уже заявило о себе довольно громко. Достаточно вспомнить известного "коммунистического диссидента" Роя Медведева или Валерия Саблина — замполита, поднявшего 8 ноября 1975 года на заведомо безнадежное восстание против "зажравшихся верхов" впечатленный духом революционной Кубы экипаж советского боевого корабля.

Вспомним, с чего начал Горбачев на посту Генсека: антиалкогольная компания с ее поверхностным радикализмом, решения о борьбе с нетрудовыми доходами – как все это согласуется с финальной сверхзадачей, уже вскоре ясно обнажившейся? Случайность? Уступка "консерваторам в ЦК"? Возможно…

The Economist (London), August 12, 2004 Дальнейший ход событий показал: небольшое движение влево сменилось устойчивой тенденцией все ускорявшегося правого сдвига в государственной политике. Каждый следующий шаг на этом пути вызывал общественный резонанс – в буквальном, физическом смысле этого слова. В свободный политический оборот вводились все новые и новые группы со все более и более правыми взглядами. И это последовательное включение участков политического спектра, все более враждебных существующему порядку вещей, создавало у "зала", к которому всегда относится подавляющая часть общества, впечатление непрерывного нарастания энтузиазма по мере развития действия на залитой светом сцене. Причина проста: выход тех или иных политических тенденций из зоны резонанса – в силу того, что все они последовательно оказывались левее стремительно катившегося вправо советского официоза – был гораздо более тусклым по эмоциональному накалу. Во всяком случае, он никогда не сопровождался такими безыскусственными человеческими порывами, как этот изначальный петушиный крик: "— Я, наконец, могу быть услышан!.."

Очень интересные наблюдения приводит в книге воспоминаний "На краю пропасти" (М.: Эксмо, 2003) тогдашний председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков. На примере народных депутатов Александра Крайко, Татьяны Корягиной и Юрия Власова Крючков наглядно показывает, каким образом в когорту разрушителей активно (и по собственной воле!) вовлекались люди, чьи ценностные установки не имели ничего общего с приоритетами и "ценностями" демагогов и их теневых патронов — бандитов и воров!

И вот в таком контексте возникает резонный вопрос: а не была ли начальная левизна Горбачева продиктована стремлением начать этот резонансный ряд с ортодоксальных коммунистов, с приверженцев жесткого порядка, не порождена ли она своего рода жаждой совершенства в пороке лицемерия? Так басовыми аккордами лета 1985 года начиналась мелодия, завершившаяся в августе девяносто первого пронзительным визгом самой верхней октавы. И общество, точнее, его политически неравнодушная часть, в слепом порыве самовыражения слаженно отыграло эту гамму — слева направо...

В конце лета 1987 года, уже откровенно издеваясь над сложившейся в стране (и в Ленинграде, в частности) общественно-политической ситуацией, Артамонов писал:

"Доводим до Вашаго сведения, что Санкт-Петербургский неформальный клуб любителей прикладной орнитологии и реставрации имени П.А. Столыпина объявил конкурс на тему: "Чей орел двуглавее?" Девиз конкурса: "Реставрация — путь в грядущее". В конкурсе предполагается задействовать реставраторов от неформальнаго объединения "Память", творческих союзов, а также частных лиц. Разсмотрение представленных на конкурс экземпляров и их родословных состоится в срок до 17-го октября с.г. Церемония вручения призов планируется на 25 октября (7 ноября н.ст.) в СПб. Чемпион будет (по согласованию с Ленгорисполкомом) водружен в одном из исторических мест города, предположительно на мосту Декабриста Пестеля, в добавление к уже имеющимся там сородичам.

Если редакцию заинтересует данный комплекс мероприятий, просим дать нам знать об этом печатно, чтобы мы могли держать вас в курсе дела. Охотно предоставим информацию.

Оргкомитетъ."

Как же все-таки нас раскачивали?

Грустно и смешно сегодня перечитывать прессу эпохи «гласности». Особенно трогают тогдашние аргументы против реального социализма – например, проблема привилегий партийного аппарата. Сегодня, когда государство превратилось в машину откровенного обогащения власть имущих, а само приобщение к управлению им автоматически означает для индивида резкий финансовый подъем, робкие «блат», «знакомства и связи», «телефонное право» социалистической эпохи кажутся образцом социальной справедливости.

4-й блок Чернобыльской АЭС, май 1986 года Другой популярный ужастик перестроечной эпохи – Чернобыль. Из факта аварии, вызванной грубым нарушением регламента эксплуатации энергоблока, делались весьма далеко идущие выводы – не только об антигуманном характере атомной энергетики как таковой, но и о глубинной порочности общественнаго строя, породившаго злосчастный реактор РБМК–1000.

Да, детище академика Никиты Антоновича Доллежаля (1899-2000) действительно обладало оригинальными конст-руктивными особенностями, делавшими его слабо защищенным против определенных неисправностей. Реактор не имел герметичного корпуса, как агрегаты семейства ВВЭР, а «набирался» по блочно-модульному принципу из технологических каналов, содержавших тепловыделяющие элементы, теплоноситель и регулирующие стержни. Концевые сегменты регулирующих стержней содержали графит, что вызывало прирост коэффициента реактивности в начальной фазе их ввода в активную зону реактора. Строительство энергоблока, как неоднократно предупреждал КГБ Украины, велись с грубыми нарушениями проектных требований и технологических норм…

Все это действительно так, но – с одной существенной оговоркой. Многочисленные предпосылки так и остались бы лишь предпосылками отягощения аварии, не случись главной причины событий – последовательного и сознательного нарушения регламента эксплуатации энергоблока в процессе испытаний турбогенератора на свободный выбег без внешней нагрузки. При этом инициаторами и непосредственными руководителями отключения защитной автоматики и вывода реактора на нештатный режим были… присутствовавшие в зале управления в ту злосчастную ночь представители организации–разработчика!

Но самое удивительное в расписанном по секундам техническом анализе последних суток жизни чернобыльского реактора — полная (с точки зрения теории управления!) аналогия между динамикой развития аварии и тем, что произошло затем с нашей страной. Умышленно отключив многоступенчатую защитную автоматику энергоблока, операторы затем в течение суток целенаправленно поддерживали нестабильное состояние реактора за счет постоянного уменьшения ресурса управления. Они не только не заметили переломной точки, когда этот ресурс вышел за критические пределы, но в самый последний момент своими паническими действиями непосредственно спровоцировали взрыв!

Наверно, при всей изобретательности «антидуракового» проектирования, энергонасыщенная техника никогда не станет абсолютно безопасной в неумелых руках, управляемых разболтанной головой. Обыкновенный электрический утюг может вызвать пожар с гибелью людей, бытовой газ – типовая причина взрывов в жилых домах, автомобили, самолеты и поезда отняли у человечества многие тысячи жизней… И все-таки никто не запретил электричество, авиацию или железные дороги на основании того, что нарушение правил их использования закономерно ведет к тяжелым катастрофам.

Правда, именно в атомной энергетике родился расчет установок на безусловную выживаемость при так называемой максимальной проектной аварии (МПА) – идея, чрезвычайно полезная и для других сфер жизни. Меня вполне серьезно интересует вопрос: могут ли современная социология и политология дать численные методы, которые позволили бы расчитать на МПА государство нашего будущего?

Много ли нам тогда лгали?

Думаю, что достаточно. И все же не прямая ложь, как мне кажется, была главным механизмом искажения реальности, внезапно заставившим целый народ поверить в глубокую и непоправимую ущербность собственной страны.

Когда-то в детстве моя жена увидела фотографию, запомнившуюся ей на всю жизнь. На ней был избражен страшный зверь — мордастый, злобный, с маленькими глазками, огромными кривыми зубами и когтями. И только из подписи стало ясно, что зверь этот — не кто иной, как... обыкновенный ёжик! Увеличение и ракурс превратили вполне мирное создание, неизменно вызывающее у человека умиление, в устрашающее чудище. Этот же прием использовал Свифт, описывая во втором путешествии Гулливера кожу фрейлин в стране великанов — страшно грубую, неровную, разноцветную, покрытую пятнами величной с тарелку, с волосками в виде толстых бечевок. И в этом плане, действительно, трудно переоценить роль СМИ – этой гигантской линзы, непропорционально и произвольно меняющей масштаб людей, событий, явлений и даже целых эпох.

Примерно так же обстояло дело и с нами. Показывая — пусть даже абсолютно реалистично! — лишь опеределенные места нашего государственного организма и притом исключительно в определенном ракурсе и увеличении, у нас методично создавали впечатление его, организма, крайней уродливости.

Зато нас постепенно приучали к пиетету перед какими-то совсем новыми, непривычными героями – реальными и вымышленными. Перед гранинским «Зубром» – Николаем Владимировичем Тимофеевым–Ресовским, отсидевшем всю войну, когда его Родина воевала с фашизмом, на вражеских харчах в берлинском пригороде Бух. Перед героем Солженицына Иннокентием Володиным, ценой собственной карьеры, свободы и даже жизни пытавшимся сохранить беззащитное состояние своей страны перед американской атомной бомбой. Перед адмиралом Колчаком, жестокостям которого ужасались даже бывшие царские чиновники, перед предателем генералом Власовым, перед бездарной камарильей, предводительствуемой последним Государем императором…

Велика и поистине чудесна сила художественного слова! Талант автора может заставить образованного и духовно развитого читателя ночь напролет плакать над трагической судьбой героя-пассионария, гибнущего под обломками созданной им великой Империи, и его верной подруги. И только скептически настроенный резонер внезапно сообразит, что речь-то идет об Адольфе Гитлере и Еве Браун…

Нас приучали считать, что предатель – не всегда плохой человек, как писали тогда адепты Василя Быкова. Что командир подводной лодки, неспособный, по собственному признанию, выполнить приказ об ответном (!) пуске своих ракет – достоин уважения не только Алеся Адамовича, но и всего общества...

Мы массово предавали своих настоящих друзей, сторонников и помощников. Предательство Норьеги в Панаме и Ортеги в Никарагуа, гибель Глена Соутера, Дина Рида и Роберта Максвелла, Герда Бастиана и Петры Келли – все это было тогда, в Час Оборотня.

«Уважение» мирового сообщества к современной России, которое сегодня так усердно подчеркивает официальная пропаганда — это то уважение, которое разумные люди оказывают обычно старой рогатой морской мине с проржавевшими взрывателями. Как страна и, если хотите, как народ мы на многие годы лишились всякого кредита доверия.

И в этом смысле выдача Эриха Хонеккера и публичная казнь Наджибуллы были выдачей и публичной казнью нашего собственного будущего.

Стремительно рушились Основы, и в могучих гравитационных полях искривлялось пространство: краткие молниеносные карьеры, всплески несбывшихся надежд, бесчисленные обманы зрения, восторг и упоение жертв, шумные балы и пиры во время чумы. Многие искренние, способные и неглупые люди выходили тогда на сцену, чтобы спеть не своим голосом краткую арию и, отыграв печальную роль, уйти в небытие – политическое или физическое. Даже явно ненормальная, агональная работа гибнущего госаппарата, жившего чрезвычайными распоряжениями и сенсационными назначениями, вызывала искренний восторг у населявших его рыцарей на час

…Декабрь 1990 года. Синеватые сумерки московского вечера расползаются по громадному кабинету, и свет настольной лампы, собранный на наших лицах и маленьком пятачке стола, придает обычному разговору особую доверительность и значение. Мой обаятельный собеседник – один из высших чиновников СССР, тех, что пришли на волне горбачевских перемен.

– Мы лежали в Кремлевке, в соседних палатах с Александр Николаичем. Много говорили, о разном. Ты знаешь, я понял: то, что мы делали и во что верили – это неправда...

Рабочий день давно закончился. Изредка звонят телефоны, и эти голоса гибнущей страны, функционирующей в экстремальном режиме чрезвычайных обстоятельств, экстренных решений и распоряжений, приводят моего собеседника в восторг: он – Лицо, Принимающее эти Решения, и просто поэтому управленческая агония воодушевляет его. Каждое слово он выговаривает со вкусом, сочно, округло:

– Понимаешь, это Президент. Президент непредсказуем...

Либерал и демократ, он вставал за собственным рабочим столом, когда говорил по телефону с гербом СССР – тому единственному, на котором не было диска с цифрами.

А в тот зимний вечер моя (поверьте, весьма сдержанная!) реакция на отречение человека, сделавшего свою карьеру в комсомоле, а затем и в партии, "от многолетней лжи коммунизма", практически подвела черту под нашими отношениями.

Судьба людей с двойным дном незавидна. Поражает близорукость (или неискренность?) наших демократов: фактически за руку приведенные к власти Горбачевым, они не только бесцеремонно устранили его с политической сцены, но и облили при этом грязью как консерватора (у нас – ругательство) и политического лжеца.

В этой связи хотелось бы предложить небольшой мысленный эксперимент. Представим себе на минуту, что Генеральным Секретарем ЦК КПСС в марте 1985 г. становится не Михаил Горбачев, а Борис Ельцин. Не стремясь никого обидеть, берусь утверждать: в этом случае прошедшие десять лет стали бы годами наведения в стране порядка в том духе, как понимают этот процесс отставные офицеры, а сегодняшнее состояние нашего общества удовлетворило бы самых взыскательных ценителей коммунистических идеалов. Постараюсь объяснить, почему я так думаю.

Encyclopedia Britannica Deluxe 2002 За годы пребывания на виду у страны Ельцин показал себя как человек не слишком изобретательный, но в то же время достаточно упрямый и начисто лишенный столь свойственного Горбачеву таланта двойной игры. Исходя из этого, наиболее вероятным вариантом его поведения у власти мне видится прямое продолжение энергично начатых в 1982 году Андроповым и прерванных кратким правлением Черненко мероприятий по "механическому" оздоровлению всех сторон жизни страны — от внутренней кухни КПСС до производственной дисциплины в экономике. (Существует даже точка зрения, что началом перемен является не апрель 1985, а ноябрь 1982 года; согласно этим взглядам, политика и эпоха Горбачева есть не что иное, как история предательства исходных мотивов перестройки — именно так пишет об этом его бывший соратник премьер Николай Рыжков.) На посту первого секретаря Московского горкома КПСС Ельцин проявил желание и способность жесткими методами привести в чувство самоупоенную партийную элиту столицы, снискав себе при этом немалую популярность у москвичей. Партийный функционер высшего ранга, едущий на работу в переполненном троллейбусе — картина не только весьма экстравагантная для позднего СССР, но, совершенно очевидно, работающая на престиж самой партии. И вот здесь мы подходим к очень интересному моменту – к мотивам опалы, обрушившейся на Ельцина в 1987 году, апофеозом которой стало его непристойное низвержение на октябрьском Пленуме ЦК, а прямым следствием – переход в оппозицию правящим кругам.

Думаю, что основной причиной конфликта с Горбачевым было совсем не "забегание вперед", а то, что Ельцин тянул вперед — к более человечному и чистому облику — крупнейшую партийную организацию страны. Имея полную возможность заткнуть рты "забегавшим вперед" вне партии, Горбачев, тем не менее, никогда этого не делал — кроме случаев, когда явно бывал на то вынужден. Ведь по замыслу главного режиссера, в первых актах спектакля КПСС должна была играть роль пассивного хора где-то за пределами политической сцены — и то лишь только потому, что еще невозможно было физически устранить ее по рецепту августа 1991 года или каким-нибудь еще более изощренным и опасным для общества способом.

Естественно, ни о каком росте социального престижа партии не могло быть и речи. Тем более пугающей была, вероятно, для Горбачева перспектива столкнуться в ближайшем будущем с конкуренцией Ельцина в качестве потенциального (и тогда более привлекательного в личном плане!) лидера КПСС. На важнейшие посты в партии Горбачев мог лично назначать лишь людей вроде профессора химии Бориса Гидаспова — слишком деликатного, чтобы быть сильным политиком. С Ельциным же произошло то, что должно было произойти, и оскорбленный в своих лучших чувствах энергичный и популярный московский лидер свалился с политического Олимпа прямиком в объятия демократов. Тем самым он, хотел того Горбачев или нет, с одной стороны, резко увеличил свой рейтинг, а с другой – фактически был лишен возможности выбора дальнейшей линии своего поведения, став в оппозицию не только и не столько партии, сколько ее нечистоплотным лидерам.

То, как Горбачев руководил коммунистической партией, под конец вообще-то сильно напоминало авантюрный роман. Весной 1991 года я оказался изумленным свидетелем того, как Президент СССР "заехал" в ЦК КПСС на 15 (пятнадцать!) минут, чтобы ознакомиться с документами по новой Прогамме возглавляемой им партии...

Задача, очевидно, состояла в том, чтобы держать КПСС в положении бегущего в мешке, не забывая в то же время разрезать тесемки ее политическим противникам. Время от времени Генсек допускал широковещательные и все более пугавшие чувствительную публику демонстрации дремучего консерватизма партии – будь то известная статья Нины Александровны Андреевой, тбилисские события апреля 1989 года или знаменитое письмо ЦК о чистоте партийных рядов (весна 1990), автором которого в действительности был не Егор Кузьмич Лигачев, как то явствовало из полуофициальных версий, а личный друг Горбачева Вадим Андреевич Медведев, встречавший своего Президента во Внукове после форосского "пленения".

После июня 1991, когда очередной Пленум ЦК, вроде бы что-то осознав, предпринял попытку освободиться от Генсека, а потом испугался собственной смелости, дни партии были уже сочтены. В своих прогнозах финала я крупно ошибся в одном: начиная с середины 1990 года мне казалось, что Указ о запрещении деятельности КПСС на всей территории страны будет в самое ближайшее время подписан Президентом СССР М.С. Горбачевым. Я недооценил его, да и просто не мог представить себе крутую фабулу последнего акта. Указ, как известно, был подписан Ельциным.

Не могу не сказать несколько слов об августовских событиях 1991 года.

Аппаратный "путч", столь мало повлиявший на повседневную жизнь всего Союза, за исключением Москвы и Ленинграда, готовился как минимум начиная с декабря 1990 года. Готовился в качестве очередного "комплекса мер", выносился на рассмотрение Президента и вообще по всем статьям представлял собой рутинное служебное задание для руководства так называемых силовых министерств. Среди авторов этого плана — громадное количество штабистов и чиновников МВД, КГБ и, между прочим, от Министерства обороны СССР — тогдашний Главком воздушно-десантных войск Павел Грачев, прорабатывавший, вместе с первым зампредом КГБ Виктором Федоровичем Грушко, его помощником Егоровым и заместителем начальника Первого главка КГБ Жижиным конкретно-оперативную сторону введения чрезвычайного положения. Во-время разобравшись в головоломке игрушечного переворотика, Павел Сергеевич сумел набрать очки и стал министром обороны свободной, демократической России. (В отличие от многих непричастных к организации событий должностных лиц разного ранга, кто не выдержал изощренной августовской проверки лояльности.)

Между прочим, будь я сам более проницателен, мог бы сообразить заранее: должно произойти что-то нештатное – и именно с таким исходом. Один из моих высокопоставленных московских знакомых, естественно, ничего мне не объясняя, за неделю до «переворота» вдруг повел себя столь необычно, что я должен был задуматься. Должен был, но не сделал этого, поверхностно объяснив все нередким в той среде дефицитом вкуса и воспитания.

Абсурдный характер ситуации особенно ярко проявился в формуле обвинения, выдвинутого против членов ГКЧП. Люди, чья единственная вина состояла в недостатке политической проницательности (впрочем, не столь уж безобидное обвинение для политика!), были обвинены в измене Родине. А можно ли вообще изменить Родине, которая сама себе изменила?

Трагикомическим абсурдом было и присвоение трем ребятам, погибшим тогда на московских улицах, звания Героев тонущего Советского Союза. В дни торжественных похорон последних Героев прокуратура возбудила дело по факту… нарушения правил управления транспортными средствами.

Положение Горбачева в эти дни уже было предметом многочисленных дискуссий. Версия об отстранении от власти и изоляции Президента, несмотря на свою очевидность, имеет довольно много слабых мест. Изготовители систем правительственной связи говорили о технической невозможности выведения их из строя без ведома Первого лица, командиры подразделений внешней охраны Фороса — об обычном режиме патрулирования объекта "Заря" 18–21 августа.

И, хотя свидетельств противоположного толка гораздо больше, не могут не удивлять свободный прием на блокированной даче передач Би-Би-Си, таинственно-героическая история с видеокассетой, переправленной за пределы резиденции, и многие другие странные вещи. Отсутствие активных помех радиообмену (так называемого радиоэкрана) еще, предположим, можно объяснить традиционной русской расхлябанностью. Однако концентрация в эти часы на форосском пятачке бесчисленных оптических глаз и радиоэлектронных ушей не оставляет сомнения в том, что в течение ближайшего часа мир прочитал бы даже надпись, сделанную прутиком на дорожке парка и услышал бы фразу, произнесенную в рацию любого из многочисленных верных телохранителей...

Правительственные телефоны действительно были отключены (во всяком случае, они были демонстративно отключены вечером 18 августа в находящемся неподалеку санатории ЦК КПСС "Южный"). Но возможности активно связаться с внешним миром у кадровых офицеров охраны, располагавших в течение трех суток свободным эфиром и огромным складом радиодеталей в виде нафаршированного электроникой дворца, как мне кажется, практически неограничены. Не могу быть абсолютно уверенным, поэтому сформулирую осторожно: есть некоторые моменты, говорящие о том, что ключик от собственной золотой клетки все эти дни мог спокойно лежать в заднем кармане у Президента СССР. Смысл очевиден — предоставив обстоятельствам сделать выбор в пользу одного из двух взаимоисключающих вариантов дальнейшего развития страны, наш герой мог надеяться по возвращении из отпуска в любом случае удержаться на коне.

И когда заместитель Генерального прокурора СССР Виктор Илюхин возбудил против Президента известное уголовное дело – он, как мне кажется, совершил символический акт, глубоко созвучный чувствам многих советских людей в последние дни существования нашей Родины.

Как все это могло произойти?

Вопрос для меня не праздный, ибо ощущение незыблемости советской государственной машины, окрашенное, естественно, в эмоциональные тона личного восприятия ее достоинств и недостатков, знакомо каждому советскому человеку.

Крупнейшая политико-административная организация — партия, вся идеология которой к этому моменту уже давно свелась к рудиментарному набору устало повторяемых заклинаний, оказалась втянутой в трагикомическую "гонку за лидером". Чтобы понять причины, достаточно самого общего взгляда на историю КПСС: семь десятилетий однопартийной системы привели, вследствие полного отсутствия открытой общественной конкуренции идей и деятелей, к практически полной деполитизации партии. К середине 80-х в партии, в частности, в ее высшем эшелоне, начисто отсутствовали люди, привыкшие и внутренне готовые к открытой политической борьбе.

Несмотря на обилие в повседневной жизни советского общества батальных терминов, самым страшным оружием в стране была длинная черная авторучка, заправленная черными чернилами, а все "фронты", "армии", "отряды", "рейды" и "походы" были не более чем словесным украшением того, что вообще-то должно называться обычной повседневной работой. Так, в течение многих десятилетий на огромном фронте от Бреста до Владивостока страна вела битву за урожай – тем более ожесточенную, что противника даже теоретически нельзя было разгромить окончательно. Перекрытие плотиной каждой очередной сибирской реки сопровождалось такой героической риторикой, которая была бы уместна, быть может, лишь при форсировании Днепра в сентябре 1943 года. Многочисленные же кампании по борьбе с различными пережитками и язвами, последней из которых стала крикливая охота за таинственным призраком аппарата, естественно, не имели ничего общего с реальной борьбой политических сил. А в целом — эти взбадривающие инъекции нашей пропаганды, стремящиеся заместить отсутствие войны (именно так!), внесли свой заметный вклад в ту самую фатальную девальвацию ценностей советского общества.

Менялось общество — с ним менялась и партия. К началу перестройки в ее составе было громадное число людей, весьма и весьма далеких от интересов политики вообще — тихих и безобидных профессионалов. Партбилет для многих из них был либо данью традициям, как говорят социологи, референтной группы (рабочие), либо — средством продвижения по службе. У партии была масса неполитических функций — повседневное управление хозяйственной жизнью страны (отделы промышленности и сельского хозяйства в ЦК и комитетах КПСС на местах), замещение руководящих профессиональных должностей (так называемая кадровая политика, которая и не политика вовсе) и многое другое. Эта структура совмещала в одном лице функции по крайней мере трех подсистем развитого общества: структуры управления, социальной элиты, принадлежность к которой возводит человека в "I-й класс" и политической партии (последнее — в значительной мере номинально!).

Именно поэтому в одной партии оказались Горбачев и Нина Андреева, именно поэтому по мандату партии вдохновенно преподавал научный коммунизм Геннадий Бурбулис, а известный вольнодумец от идеологического отдела ЦК КПСС Александр Яковлев приложил руку, как выяснилось недавно, к сценарию процесса Синявского и Даниэля...

Трансформация людей в условиях разрушения устоев — вообще чрезвычайно интересная тема. Особенно когда выясняется, что заместитель начальника УКГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области генерал-майор О.Д. Калугин давно писал в ЦК о необходимости тотальной проверки лояльности советских служащих на детекторе лжи (1984), а заместитель начальника ГлавПУРа генерал-полковник Д.А. Волкогонов в аналогичной записке сетовал на средства массовой информации, разлагающие Вооруженные Силы нашей страны (1986).

Еще более злую шутку сыграла с партией ее многолетняя привычка к авангардной роли абсолютно во всех идущих в стране процессах. Даже тогда, когда эти процессы пошли явно не туда, партия до самого своего конца по инерции продолжала оставаться а авангарде борьбы — с социалистическими порядками. Самую занятную картину являли собой последние партийные съезды, где Коммунистическая Партия выступала в роли оркестра, играющего под управлением своего лукавого дирижера победные марши на похоронах коммунизма.

Привычная одноукладность жизни доводила до гротеска любую сюжетную линию времени, любую идею, воспринятую официозом, любое проявление подлинной или мнимой новизны. Будь то ракетно-кукурузный волюнтаризьм Хрущева или миллион тонн кубанского риса, щекинский метод или гибкие автоматизированные производства – инициативы, получавшие поддержку поздне-советского официоза, нередко уже через несколько лет вызывали в обществе негласное, но ясно выраженное отторжение. Нечто подобное произошло затем и с горбачевской перестройкой в ее изначальной, якобы социалистической, интерпретации. С этого момента процесс трансформации нашего общественного сознания уже полностью вышел из-под контроля официальной верхушки государства — впрочем, возможно, лишь в той мере, в какой это отвечало ее негласным целям, никогда не провозглашавшимся открыто.

Однако политическое безволие и полная деморализация партии — несомненно, необходимое, но далеко не достаточное условие успеха Горбачева.

В повседневной жизни страны за послевоенные годы ярко очертилась одна характерная особенность. При не слишком высоком среднем уровне жизни существовали еще огромные разрывы, градиенты уровня жизни. Территориальный — с севера на юг и с востока на запад: московский царь-город и бесконечные бидонвилли БАМа и Самотлора, Петроградская сторона и самостройные "нахаловки" Кузбасса явно выглядели пришельцами из разных миров. При этом высокопоставленные обитатели столиц не уставали проповедовать моральное превосходство рабочего класса и романтику жизни в палатке.

Еще один разрыв пролегал прямо по улицам больших городов, проходил через дома и семьи. В любой области деятельности — будь то производство, культура, наука или образование — ясно очерчивалась небольшая горстка мэтров (корифеев, директоров, академиков и т.п.), уровень жизни которых лежал много выше среднестатистической отметки, и основная масса живущих ниже всяких норм чернорабочих, многие из которых даже не пеняли на свою судьбу. По обнародованным в еще "стабильном" 1986 году данным Госкомцен СССР, около 40% населения страны имели доход ниже официально установленного прожиточного минимума.

В особенно тяжелом положении оказались люди умственного труда, который в послесталинском Союзе традиционно оценивался особенно дешево. Отсюда, в частности, столь уродливое и принимающее порой откровенно преступные формы стремление выбиться, сделать карьеру, победив, наконец, несчастные обстоятельства простого советского образа жизни. Мелкая грызня, сплетни, взаимное подсиживание, нечистоплотность, открытый протекционизм становились все более неотъемлемой частью жизни многих театров и киностудий, кафедр, лабораторий и штабов.

В действительности проблема, конечно, состояла не в имущественном расслоении, органически присущем любому устоявшемуся общественному укладу. Стабильное общество расслаивается — как любая суспензия частиц с различным удельным весом.

На первый взгляд (но только на первый взгляд!) ситуация характеризовалась простой дилеммой: или страну необходимо регулярно встряхивать социальными катаклизмами или, что комфортнее и проще, следует уступить давлению обстоятельств. Энтузиазма для перманентной революции уже не было, а советские люди за 60-70-е годы впервые ощутили дыхание стабильности – пусть потом и неблагодарно названной застоем...

Беда строя была в том, что микроидеология расслоения никоим образом не вписывалась в макроидеологию социализма с его шкалой политических и моральных приоритетов. Специфика нашего образа жизни вынуждала политическую, хозяйственную или любую другую элиту постоянно и оттого особенно лживо и навязчиво декларировать свою неотделимость от народа, скрывая от его глаз, по мере возможности, скромное обаяние своего реального образа жизни. И потому так называемые слуги народа, изредка проносившиеся по разделительной полосе наших улиц в никелированных бронетранспортерах, предпочитали оградить свои кабинеты, квартиры, дачи и больницы от посторонних глаз – и отнюдь не из соображений личной безопасности.

Наиболее ярко эта гигантская пропасть между начальством и рядовыми проявляла себя в армии. Жуирующие маршалы, строящие за казенный счет подмосковные дачи, стали в эпоху гласности любимым объектом внимания журналистов. А тем временем даже в строевых частях стратегических сил высококвалифицированные инженеры, чьи головы и нервы столь высоко ценятся повсюду в мире, возвращались из походов и полетов в свои Полярные и Совгавани, в коммуналки и общежития запыленных военных городков, к недокормленным детям и неустроенным женам. И так — почти повсюду.

Вот именно поэтому, когда дело начало принимать серьезный оборот, события породили у большинства советских людей не импульс к защите государства, а лишь мстительное (и уже потому недальновидное!) ощущение близкого конца презираемой элиты. "Так нелюбовь к государю рождает нечувствительность и к государственной чести!" — писал Карамзин.

В какой-то мере не стала исключением и армия. В определенный момент осознав себя как главную и даже, возможно, единственную стабилизирующую силу общества, военные так и не стали силой действующей. Патриотизм в понимании кадрового советского офицера к середине 80-х годов приобрел ясно ощутимый привкус горечи. Находчивость и молчаливый героизм в экстремальных обстоятельствах — с исходом в строгий выговор, понижение в звании или просто подписку о неразглашении — утвердились в роли негласного эталона добросовестной службы.

За плечами уже были Корея и Вьетнам, Ближний Восток, Эфиопия, Ангола, наконец, Афганистан. Вновь контраст: вдали от праздного угара больших городов каждый послевоенный год умирали наши советские люди, и совсем не обязательно – за рубежами страны. Гибли в пограничных инцидентах и на учениях, горели на ракетных полигонах в богом забытой степи и в задраенных отсеках атомных лодок. А благополучная страна, все глубже уходя в тягостный наркоз, провожала их лишь иногда – безликими строчками ТАССовок да вспышками устрашающих и нелепых слухов... Может быть, поэтому в годы торжествующего государственного предательства гибнущий Союз избежал настоящего военного переворота. Избежал благодаря нежеланию армии вступать в политическую игру на стороне режима.

Заявленная на словах сдача обветшалых бастионов идеологии оказалась на деле потерей сфер государственного влияния, уничтожением и деморализацией армии, развалом и разграблением оборонного научно-технического комплекса, и, как прямое следствие всего этого, потерей возможности проводить независимую политику как внутри страны, так и вне ее. Сказался вновь и пронесенный через века дар Российского государства превращать своих друзей во врагов. Возможно, именно в этом и состоят реальные гарантии столь настойчиво пропагандируемой в свое время Горбачевым необратимости происходящих в стране перемен.

Впрочем, мало кто ожидал именно такого варианта верхушечной блицкапитуляции, и ощущения французов в июне 1940 года, вероятно, еще долго не покинут многих советских людей. К тому же история пока не знала победителя, мудрость которого простиралась бы столь далеко, чтобы не дать побежденному в полной мере ощутить свое поражение. И потому фактор национального унижения, как это ни печально, может стать долговременным в нашей дальнейшей судьбе...

Microsoft Encarta Encyclopedia, 2004 И опять — трагикомическое положение. Вопреки первому впечатлению и утверждениям патриотов, нашу капитуляцию волей обстоятельств суждено было принять скорее заинтересованному наблюдателю, нежели победителю. Мы сдались перед собственной болезнью, а удовлетворение при этом чьих-то сторонних интересов — лишь следствие, а не причина. Утверждать обратное — все равно, что всерьез считать, будто большевики взяли власть в России благодаря поддержке германской разведки. Поддержка и влияние были, поскольку на каком-то этапе нашего причудливого развития его вектор совпадал с государственными интересами других держав — будь то кайзеровская Германия или современный Запад. Да, спуск в Кремле Государственного флага СССР бывший бригадный генерал Брент Скоукрофт – советник президента Буша по национальной безопасности – наблюдал, по его собственному признанию, со слезами счастья на глазах. Но можно ли осуждать его за это и – главное! – в этом ли причина наших бед?

Констатация такого рода фактов, как и любое проявление мстительности или злорадства в быту, абсолютно непродуктивны. Обида и озлобление вообще порой заставляют политиков делать нечто, полностью противоречащее их натуре и истинным намерениям. Весьма далекий от фашизма ирландский премьер-министр и писатель Имон де Валерá был одним из немногих оригиналов, кто 20 апреля 1945 года поздравил Гитлера с его последним днем рождения – только потому, что с именинником воевала ненавистная Британия…

Решение загадки перестройки — путь анализа наших социальных болезней, нашего фатального государственного неблагополучия накануне 1985 года. Приняв же точку зрения, что все дело – в подкупленных иностранными правительствами "агентах влияния", мы явно не продвигаемся вперед в понимании собственных слабостей, т.е. в том, что необходимо для спокойного будущего.

Ставить всему виной чью-то злонамеренность — тоже неблагодарное занятие, если речь идет не об очередном ходе в сиюминутной политической игре. Миф об осененной Божией благодатью спокойной и могучей России, повергнутой в прах в октябре 1917 кучкой преступников во главе с Лениным, столь же наивен и далек от истины, сколь и эмоционально трогателен. Поручик Голицын и "Россия, которую мы потеряли" в той же мере заслужили свою судьбу, как заслужили ее Советский Союз и его незадачливые защитники во главе с Крючковым, Пуго и Язовым. К чему Осведомленность, если за столом заседаний Политбюро так ничего и не произошло, а апофеозом бессилия стали кремлевские самоубийства в августе девяносто первого? СПИД на общегосударственном уровне – для такого исторического феномена явно недостаточно усилий всех иностранных разведок и всех плохих дядей нашей планеты...

На смену первоначальному шоку ("Все расхищено, предано, продано..." — Анна Ахматова) постепенно приходит совсем иное понимание внутренней логики перестройки. Дело, очевидно, не только в личном предательстве Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе & Co. — предательстве интересов государства, которое, несомненно, является фактом. Ведь понятно, что любая подобная попытка еще в 60-е, да, пожалуй, и в начале 70-х годов даже не могла иметь место: мы ведем речь о действиях людей более чем осторожных. Людей, ни один из которых не был готов разделить судьбу не только датского реформатора Струензее, но даже нашего соотечественника Михаила Сперанского.

Почему же они решились?

Принципиальная особенность социально-политической обстановки в стране в середине 80-х состояла в том, что к этому моменту слой состоятельных и очень состоятельных людей в СССР уже успел сложится и даже в значительной мере легализоваться, а с другой стороны — этот процесс еще не был осознан на государственном уровне как потенциальная угроза существующему строю. Причин тому множество — и "загнанное" состояние социологии, и бесклассово-беспроблемное самодовольство власти, и еще одно, быть может, главное: именно к 80-м годам сама эта власть уже начала чувствовать себя стесненной официальным (мало когда, впрочем, соблюдавшимся на практике) догматом равенства. Поездив по миру (возможность передвижений по планете в СССР сама по себе означала принадлежность к истэблишменту!), в полной мере оценив преимущества нескрываемого богатства, откровенной роскоши и зачастую ложно понимая аристократизм, наша советская элита вполне созрела для реформ Горбачева.

В известном смысле, как это ни странно прозвучит, демонтаж советского государства имел все внешние признаки очередной "исторической" кампании социалистического общества – со всеми симптомами райкомовской заорганизованности, пропагандистской накачкой и ответным надсадным энтузиазмом широких масс. Самоубийство стало последним актом драмы, который по уровню режиссуры можно считать вершинным достижением теории и практики работы с трудящимися — как ее понимали в Академии общественных наук при ЦК КПСС и т.п. учреждениях. И в этом контексте бывший комсомольский секретарь в кресле президента концерна или бывший официозный журналист в роли бескомпромиссного гонителя коммунистической печати не представляют собой ничего неожиданного.

"Открытие кранов" в конце 50-х не привело и не могло привести к итогам горбачевского погрома. Причина – не только в незыблемости официальных святынь, и даже не столько в ней. Еще были живы те, кто брали (или не брали?) Зимний дворец и Перекоп, да и сами будущие обличители еще благостно служили общедоступным идеалам под сенью своих Высших комсомольских школ и Академий общественных наук.

"Уберите Ленина с денег!"

— вполне в духе команданте Че взывал когда-то Андрей Вознесенский.

"Все по-мальчишески стройные,

шпорами чуть звеня,

идут комиссары строгие,

погибшие за меня..."

– писал примерно тогда же другой будущий борец с тоталитаризмом. Было бы слишком примитивно объяснять все дело просто мимикрией — тем более, что в искренности по крайней мере нескольких будущих неофитов "буржуазных свобод" (и, в частности, Евгения Александровича Евтушенко) сомневаться не приходится. Просто со всеми нами слишком многое успело произойти за внешне безмятежные годы застоя. Внутренняя трансформация нашего общества в действительности произошла гораздо раньше, чем была организационно оформлена в рамках так называемого процесса реформ.

Под конец советской эпохи не только неразбериха, но и неразборчивость поистине доходили до смешного. Правовернейший Георгий Марков в романе "Грядущему веку" посылает своего сугубо положительного героя — прогрессивного первого секретаря обкома партии! — путешествовать по Италии в сопровождении графини Чано (очевидно, Chiano, т.е. близкой родственницы покойного дуче). Те же сомнительные реминисценции дословно прозвучали и в экранизации этого произведения с Юозасом Киселюсом в главной роли. "Знатные" ткачихи, колхозники, токари, строители т.д. — что это, как не демонстрация истощения ресурса своих, советских знаков общественного признания и почета? Примерно в эти же годы руководство советской антарктической станции "Беллинсгаузен" решало, следует ли принять дружеское приглашение соседей-чилийцев на именины генерала Августо Пиночета.

Как это ни странно, пионером такой неразборчивости стал... Сталин! Примерно в 1943 году, после перелома в войне, И.В. почему-то решил, что СССР нужно немедленно обзавестись всеми аксессуарами империи. Погоны у наших офицеров (в том числе парадные — золотые, неотъемлемый атрибут белогвардейца!), расшитые золотом мундиры генералов и послов, невообразимая Табель о рангах (как вам это понравится — "Генерал-директор тяги первого ранга"?), ужесточение в 1944 брачно-семейного законодательства, наконец, введение в апреле 1943 года советской каторги — куда уж дальше? Правда, у самого вождя хватило вкуса отказаться от мундира Генералиссимуса. Когда начальника тыла РККА генерала А.В. Хрулева нарядили в это порождение ностальгирующего воображения — небесно-голубое, с золотыми эполетами — Сталин спокойно спросил: "— И кого вы намеревались одеть таким образом?"

Даже сомнительная честь ликвидации Советской власти принадлежит отнюдь не "демократам", а Политбюро ЦК КПСС образца 1977 года. Чтобы убедиться в этом поистине странном факте, определим специфику этого политического института – "Советская власть": о каких именно Советах идет речь? Ясно, что дело не просто в представительном характере власти на всех уровнях (совет как таковой): есть Советы директоров и акционеров, в Российской империи существовал известный по картине Репина Государственный Совет, в Италии эпохи Муссолини — Большой фашистский Совет.

Советы в их советском понимании отличались своим классовым характером, это были изначально Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, затем — по Конституции 1936 года — Советы депутатов трудящихся. И вот в 1977 году советский официоз, в упоении сонного величия, констатировал в новой Конституции страны свою очередную полную и окончательную победу — на сей раз над нетрудовыми классами общества. Отныне весь советский народ был провозглашен трудящимся, а потому и Советы превратились в Советы народных депутатов — формула, полностью лишенная какого-либо политического содержания. Безусловно, при сохранении тотального контроля партии эта деталь так и осталась бы мало кому интересной формально-юридической тонкостью; но когда первые, а затем и вторые свободные выборы привели в Советы предпринимателей, а то и просто людей неопределенных занятий, ситуация изменилась в корне.

Такой Совет не имел ничего против снижения фактической зарплаты, свертывания социальных программ, развала государственных структур прежнего режима. Потеря управляемости произошла по банальной причине, далекой от классовой борьбы – власть стала прямым эквивалентом денег, а ее приходилось делить. И здесь Советы как таковые совсем не при чем — Ельцину пришлось бы куда хуже, если бы его соперником в дележке власти стал, например, Сенат, набранный по сословному принципу из новых русских.

Советы не были расстреляны танками в октябре 93-го. Став жертвой Всепоглощающей Скуки, они тихо умерли в предгрозовой благости семидесятых — и никто, увы, не заметил их смерти...

Какие силы участвовали в процессе развала нашей страны и что получили они в результате? Во-первых, наши западные оппоненты, которых, кажется, только советская разведка и называла все эти годы прямо и ясно – «главный противник» – без всяких вероятных, потенциальных и прочих смягчающих добавлений. Здесь все ясно – интересы, цели и методы, а потому и упрекнуть их нам в общем-то не в чем. Только сегодня Запад, похоже, начинает понимать, что вместо сильного, но в целом предсказуемого и безусловно цивилизованного визави на мировую сцену выплеснулся целый сонм политически ненадежных и весьма прожорливых паразитов – продуктов распада СССР и Варшавского блока во главе с Россией.

Во-вторых, ушлые герои миниатюр Райкина и судебных очерков Ваксберга – наши советские «торгаши» в самом широком смысле слова: торговать ведь можно чем угодно – от неучтенной продукции и импортного дефицита до надежды на выздоровление и административных решений. Здесь исходные цели и достигнутый результат наиболее очевидны: данная категория граждан из самой презираемой превратилась сегодня в наиболее респектабельную. Если в пятидесятые-шестидесятые годы в интеллигентной среде считалось неприличным учиться в торговом институте, то сегодня подобный род занятий принят общественным мнением в качестве едва ли не эталона жизненного успеха. Причина проста: только он, этот древнейший род деятельности, дает сегодня возможность жить без материальной нужды человеку любой профессии, а образовательный уровень общества и, соответственно, система его внебюджетных ценностей постепенно сходят на нет.

В 1930 году с связи с так называемым "процессом Промпартии" Эдуард Багрицкий писал:

"Всё, что попряталось в клопиные углы,

Всё, что шипело и бормотало,

Копило и связывало в узлы,

Вредило, обманывало и крало, —

Всё это ждало вот этих дней,

В пеньи попов и трёхцветной славе...

Есть ли на свете что-нибудь гнусней

Торговца, готового к расправе?... "

И, наконец, самую удивительную из движущих сил «перестройки» представляет наша славная интеллигенция. Одновременно презирая грязные деньги и борясь за их раскрепощение, отстаивая гуманизм вкупе с правом эксплуатировать чужой труд, истово возрождая истоки Святой Руси в объективных интересах «западных демократий», она за истекшие полтора десятилетия явила миру потрясающие образцы непоследовательности, вздорности и предательства не только идеалов собственной молодости, но и просто здравого смысла.

И все-таки: что общего было между респектабельными позднесоветскими интеллектуалами — апологетами западного образа жизни — и непросвещенными (по большей части) столпами теневой экономики? Что могло объединять младшего научного сотрудника — завсегдатая демократических митингов и бармена из гостиницы "Интурист"?

Похоже, здесь мы вновь столкнулись с тем занятным историческим феноменом, который сливал в единый поток эстетствующих поэтов и чернорубашечников Муссолини, обиженных фронотовиков из штурмовых отрядов и универститетских профессоров вроде Карла Хаусхофера, дворян-революционеров и рабочих парней из предместья. При всем различии побуждений, намерений и исторического реноме, ясно просматривается общая закономерность: агрессивные, разрушительные общественные тенденции легко объединяются, в сколь бы разных формах они не проявлялись, из сколь разных по социальному положению слоев ни исходили. Кто-то нуждается в связном выражении собственных смутных желаний и томлений; другой одержим мессианскими идеями, комплексом социального изобретательства, наделен обостренным чувством истории или жаждой справедливости — и для утверждения в своих мечтаниях ему недостает лишь "гласа народа". Жаждущие всегда находят друг друга, и вот в нынешнем российском государстве воплотился союз прилавка с письменным столом. Похоже, если наш архаичный герб-мутант и имеет сегодня какой-то геральдический смысл, то состоит он именно в этом двуединстве витийствующего интеллигента с прагматичным торговцем.

А тогда, в январе 1987 года, мой Артамонов писал:

"Уважаемые товарищи!

Сочли необходимым поделиться с вами некоторыми мыслями, касающимися перспектив развития социально-экономической ситуации в СССР.

Скажем сразу: новые решения Партии в сфере экономики мы определенно приветствуем. А особое удовлетворение вызывает у нас "Закон СССР об индивидуальной трудовой деятельности".

Опустим пока экономическую сторону дела. На данном этапе, как нам кажется, не стоит заглядывать слишком далеко вперед, как не стоит и излишне четко формулировать оценки происходящаго. Мы ведь еще не перестроили свое мышление в соответствии с новыми установками, не перешли к новой системе ценностей и критериев. А не приняв новые правила игры, можно посчитать открывающуюся сейчас перед нами перспективу, мягко говоря, непривлекательной. Многих еще страшит "буржуазный дух"...

Подготовка общественнаго мнения к признанию того простого факта, что наше движение вперед невозможно без Хозяина – вот в чем мы, творцы Духа, видим свою важнейшую на сегодняшний день задачу. Правда, раньше тоже пели: "Человек проходит как хозяин..." и "Мы – молодые хозяева земли" . Но принципиальная новизна проблемы сейчас состоит в возвращении слову "хозяин" его исконнаго смысла – СОБСТВЕННИК! Новый Закон подводит реальную основу под такой поворот в общественном мнении. Помочь Закону – уже наша задача.

...Исходя из марксистскаго тезиса о том, что лишь борьба противоположностей способна породить движение вперед, мы считаем, что для нормальнаго развития социалистическаго общества (в особености это касается, конечно, развитаго и зрелаго социализма) необходимо, чтобы наряду с социалистическим укладом в экономике наличествовал и уклад, так сказать, сугубо противуположный. Особенно сказанное существенно для села. Еще более 80 лет назад один из крупнейших государственных мужей России Петр Аркадьевич Столыпин постулировал, что экономическое могущество Родины может основываться только на земледельце-единоличнике, крепко сидящем на своем наделе. Теперь, когда нас уже более не пугают имена из отечественной истории, можно воздать должное и нашему знаменитому Председателю Совета Министров – за данные им образцы мышления эпохи Перестройки! Насколько прямее и короче была бы дорога русской истории, если бы послушались в свое время ну хотя бы не мудрых советов Петра Аркадьевича, а известнаго лозунга о мирном врастании кулака в социализм...

Как же усложнена задача теперь! Был кулак, матерый, пустивший глубокие корни, державший на себе, кроме всего прочаго, и ту нравственную систему русской деревни, называемую "Миромъ", которой так недостает на селе теперь. Мы его "ликвидировали как класс". Сколько человеческих трагедий за этими тремя словами! Сколько, как теперь выясняется, совершенно ненужных жертв с той и с дургой стороны – вплоть до детей! Взять хотя бы "героя" нашаго детства – пионера Павлика Морозова: наконец его поступок получил должную нравственную оценку. "Павлик Морозов – не герой!" – единодушно заявляют два участника дискуссии о фильме "Плюмбум, или Опасная игра" – Евгений Сурков (в "Литгазете") и режиссер картины Вадим Абдрашитов. Какой же нравственно уродливой представляется в новом свете история всех практически революций человечества... Ведь революция – это прежде всего трагедия Личнаго. А что может быть более ценнаго на Земле, чем любая человеческая жизнь? Потери невосполнимы. Будем же помнить по-японски мудрую надпись на памятнике: "Спите спокойно. Ошибка не повторится."

Гарантией от повторения ошибки должен стать сплав политической воли Партии, о которой столько говорит ныне ея Генеральный Секретарь товарищ Михаил Сергеевич Горбачев, и той глубинной черты человеческой психологии, что была еще в прошлом веке так точно выражена Марией Эджворт: "Одни говорят о морали, другие – о религии, но мне дайте маленькую уютную собственность!" Если же будут гарантии обогащения мелкаго хозяина – у страны поистине вырастут крылья. И не надо прозрачных намеков, что полетит-де она на этих крыльях "не туда"! В своей гениальной статье "О конституционных иллюзиях" вождь и учитель мироваго пролетариата Владимир Ильич Ленин совершенно определенно говорит о мелком собственнике: "Его прошлое влечет его к буржуазии, его будущее к пролетариату. Его рассудок – тяготеет к последнему, его предрассудок (по известному выражению Маркса) к первой." (Полн. собр. соч., т. 34, с. 40). Поскольку с буржуазным прошлым в нашей стране покончено окончательно и безповоротно (мы имеем в виду, как и Владимир Ильич, крупную буржуазию), то новаго хозяина и прошлое, и будущее, и рассудок, и (по известному выражению Маркса) предрассудок могут влечь только к пролетариату. И несмотря на естественное желание укрупниться, он все равно до конца своих дней будет как советский мелкий собственник тяготеть к пролетариату. Буржуарий – не достоин ли наш советский Хозяин этаго новаго имени, восходящаго своими этимологическими корнями к обеим его ипостасям – безспорной буржуазности и тяготению к пролетариату?...

Как же нам стимулировать труд буржуария? Как сделать процесс его обогащения настолько динамичным, как того требуют Перестройка и Коренной Перелом? Не о чудодейственной силе Прибыли, разумном налоге и выгодных кредитах сейчас речь: мы имеем в виду моральное стимулирование. Мы, работники искусства, готовы взять на себя нелегкую миссию прорабов Духа новаго времени. А государство могло бы помочь делу, установив, скажем, статут ордена "Деловая Хватка" трех степеней (в зависимости от размеров оборота даннаго предпринимателя). Но и не это главное.

Ключевая задача, на наш взгляд – политическое воспитание советских буржуариев. Владимир Ильич также придавал этому первостепенное значение. Он считал, что школой коммунизма являются прежде всего профсоюзы. Поэтому сейчас важно организовать профсоюз буржуариев в рамках ВЦСПС, который смог бы стать как школой коммунизма, так и той особой политической организацией, что смогла бы в будущем представлять в нашем обществе интересы новаго класса.

Вот тогда "Закон об и. т.д." станет по-настоящему работать на Советскую Власть!

Но политическое значение новаго "Закона" этим не исчерпывается. Давным-давно поэт революции сказал: "Вы одевайте нас, вы обувайте нас – и мы всегда за вашу Власть!" Действительно, именно мелкий производитель (не будем бояться слов – мелкий буржуа!) всегда составлял стержень социальной базы любого правительства, способнаго обеспечить ему обогащение. Вспомним, кого можно было увидеть в первых рядах таких, скажем, патриотических общественных организаций, как "Союз русскаго народа": лавочника, содержателя ресторанчика, мясника, зажиточнаго крестьянина. Вспомним, с другой стороны, и настроения нэпманов, отмеченные духом активной лояльности по отношению к родной Советской Власти. И только люди несведущие в историческом материализме могут всерьез утверждать, что события 1956 года в Венгрии, 1968 года в Чехословакии и недавние события в Польше якобы как-то связаны с наличием в упомянутых странах мелкобуржуазнаго слоя населения. Это — клевета.

Впрочем, как сказал Томас Драммонд, "у собственности есть обязанности, но есть и права!" И, в частности, мелкий собственник, заводя дело, вправе быть увереным, что он не подвергнется экспроприации или вообще дискриминационным мерам со стороны правительства. И, естественно, если такия меры будут приняты – уж не взыщите... (Вспомним хотя бы Чили начала 70-х!). Но, повторим, пока правительство верно сакраментальному лозунгу "Обогащайтесь!" – мелкий Хозяин за него горой.

В заключение хотели бы отметить еще один важный момент. Нагнетание атмосферы материальной заинтересованности, за которое наконец-то взялись серьезно в нашей стране, позволит обществу развитаго социализма вплотную приблизиться к коммунистическому социальному самосознанию. Только так мы придем к победе коммунистическаго труда! Ибо только воспитав у трудящагося острейшее чувство Рубля, мы сможем экономически принудить его трудиться по способностям, а воспитав деловую хватку подлиннаго хозяина, пусть и мелкаго, – обезпечить разумный уровень потребления строго по естественным потребностям. "И общество сможет начертать на своем знамени: каждый – по способностям, каждому – по потребностям!" (К.Маркс). Несомненно, самое благотворное влияние окажет разрешение частнопредпринимательской деятельности на идеологический климат в стране. Можно уверенно прогнозировать и резкое снижение преступности, особенно это касается экономических правонарушений.

В самом деле, зачем быть подпольным дельцом, если можно реализовать свои способности вполне оффициально?

Оздоровится и социальная обстановка вообще. Ни один хозяин не станет держать у себя пьяницу, несуна или нарушителя трудовой дисциплины. Явления, с которыми мы так долго и безуспешно боролись, сами изживут себя.

Да мало ли что еще случится, когда придет Хозяин... Вот кто наведет порядок в стране! Наведет он порядок и в сфере потребления: наконец найдут своего настоящаго покупателя и вновь открытый салон Пьера Кардена в Москве, и кольца за 35 тысяч, по поводу которых было столько зубоскальства, и дорогие меха, и милые мелкие излишества, без которых нет уюта хорошаго дома.

Впрочем, не будем углубляться в частности (хотя такое увлечение и вполне простительно для людей, давно, в течение многих лет, ждавших торжества своих взглядов). Мало ли какие еще великие дела ждут нас впереди – на путях Перестройки социалистическаго уклада экономики, на путях Кореннаго Перелома устаревшаго порядка вещей – всего ведь и не предусмотришь!

Ясно одно: мы — на верном пути.

С уважением,

группа представителей русской творческой интеллигенции из Ленинграда, известная под коллективным псевдонимом Дмитрия Васильевича Артамонова.

Пос. Комарово."

Страна и общество стремительно трансформировались. К сожалению, осознание того простого факта, что все красивые слова о правде, свободе, демократии, раскрепощении инициативы — лишь оранжировка сугубо меркантильного, шкурного лейтмотива, пришло к большинству из нас слишком поздно.

Пришло тогда, когда изменить что-либо уже было невозможно.

Отдельного разговора заслуживает роль в распаде страны так называемых "национальных элит". Сколь бы странымм это не показалось на первый взгляд, здесь трудно найти какую-то реальную специфику: утрата партией и государством реального лидерства в сфере идеологии просто находила в национальных республиках СССР свои специфические формы выражения. Истинное же содержание событий, несмотря на национальный колорит, оставалось вполне идентичным — прежде всего антисоциалистическим, антисоветским, а не антирусским или антимосковским.

Как и в России, все здесь шло постепенно. Уже в конце 1970-х гг. партийные органы в среднеазиатских республиках помогали организовать для верующих строительство дорог к мазарам — могилам мусульманских святых. Встретив по дороге муллу, секретарь райкома выходил из машины, чтобы непосредственно облобызать этого высокочтимого местного идеолога. В Прибалтике раздавались голоса, призывавшие увековечить память не только борцов с фашизмом, но и вообще всех, погибших в результате последней войны — с обеих сторон. На Украине и в Белоруссии все громче заявляли о себе агрессивно-антисоветские историки и журналисты, выступавшие прежде всего с позиций отрицания итогов Революции, якобы навязанных извне их благодатной малой родине.

Под флагом сохранения и развития национальной культуры в оборот вводились все более правые идеи, лейтмотивом которых было поношение всего, что произошло после 1917 года. При этом тот факт, что многим народам окраин Российской империи только Откябрьская революция дала собственную письменность, как-то выпадал из поля зрения новоявленных культуртрегеров. Издеваясь над всеми этими коллизиями, довольно прозрачными в те дни, мой Артамонов писал:

"20.01.88, СПб

Уважаемая редакция!

Сочли необходимым в очередной раз возмутиться выпадом "Комсомольской правды" в адрес крупнейшаго советскаго писателя Ч.Т. Айтматова. Обвинения, выдвинутые газетой против него (нумер от 16-го сего января, статья "Без аргументов") кажутся нам в корне противоречащими как линии Партии, так и здравому смыслу.

Сейчас, когда прогрессивная мировая общественность готовится отметить тысячелетие Крещения Святой Руси, по меньшей мере странными выглядят нападки журналистов на человека, взявшаго на себя одну из традиционных миссий православия – обращение неверных. Будучи сам, мы бы сказали, пришельцем с иных ступеней биологической эволюции видов, Чингиз Торекулов не побоялся взвалить себе на плечи миссию христианствующаго имама отсталых народов Туркестанскаго края.

Несомненно, в романе "Плаха" опытный глаз проследит многия черты ученичества – стереотипное повторение многократно обыгранных в мировой литературе сюжетов, богословские упражнения на уровне семинарии, но никак не Академии и т.п. Мистические мотивы Айтматова тоже еще нуждаются в значительном продвижении в глубины подкорки, но, повторим: само по себе обращение писателя из неверных к державной православной вере заслуживает всяческаго поощрения.

Газета осуждает Айтматова за идеи "национальной обособленности". По нашему глубокому убеждению, общественная деятельность Чингиза Торекулова в национальном вопросе объективно способствует только одному – возстановлению исконнаго порядка вещей. Действительно, для чего юношам и девушкам отсталых народов русский язык? Не для того же, в самом деле, чтобы формировать из инородцев офицерский, инженерный или дипломатический корпус! А объясниться на тему о том, куда следует гнать стадо на зимовку, вполне можно и на местном наречии. Для этого и нужны садики и школы с углубленным изучением такового.

Довольно странно выглядит и упрек Айтматову в том, что он отдал своих детей в английскую школу. Из не столь уж давней истории известно, что тамошние феодалы отправляли своих сыновей учиться даже в Оксфорд. Возможно, англо-киргизская школа откроет перед детьми Чингиза Торекулова двери Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, что вполне соответствовало бы социальной справедливости.

Поставим все точки над i. Мы всей душой – за развитие национальных окраин во благо Социалистическаго Отечества, в полном соответствии с "Основными направлениями ... и на период до 2000 года." Но ко всему надо подходить с позиций здраваго смысла и историческаго материализма. Сейчас, когда страна живет в напряженном ожидании собственнаго экономическаго скачка, настало время всерьез подумать о рынках сбыта и ресурсах дешевой рабочей силы. Уровень рождаемости в юго-восточных окраинах, за сохранение коих в обособленном и, следовательно, нетронутом эволюцией виде ратует Ч.Т. Айтматов, позволяет надеяться, что в будущем они смогут выполнить эту роль. При одном условии: что этим народам действительно дадут возможность спокойно вариться в собственном соку, выводя на высшия ступени социальной и биологической эволюции лишь детей представителей элиты (как это и соответствует давней исторической традиции).

Для этого необходимо только не мешать историко-экономической миссии проводников идеи национальной обособленности – под флагом этническаго, культурнаго или религиознаго даже (на основе пусть и местных верований) движения. Одним из заметных представителей именно этаго социально в высшей степени полезнаго движения "сепаратистов" является, на наш взгляд, талантливый самородец Чингиз Торекулов Айтматов.

С уважением,

Дмитрий Васильевич Артамонов."

Тогда, в начале 1988 года, страна уже не просто шла, а стремительно неслась к катастрофе. Катастрофе национального, или, если хотите, межнационального масштаба.

Возможно ли было предотвратить трагедию? Многократно анализируя эту ситуацию, неизменно прихожу к одному выводу: в тех условиях, с теми конкретными людьми, которые в тот момент представляли в СССР высшую государственную власть, такая историческая задача была невыполнима. Они, эти люди, действительно были разными: нельзя ставить на одну доску Горбачева и Яковлева с Пуго или Крючковым. И все же — и это надо тоже честно признать! — у них была одна важнейшая общая черта, во многом предрешившая исход дела, обрекшая в конечном счете на провал вполне реально существовавшую антигорбачевскую оппозицию в партии и государстве. Никто из них не хотел, не был готов поступиться ради дела, ради идеи, своим личным благополучием, стабильностью, достатком — не говоря уже о самопожертвовании в более брутальном смысле.

Даже предвидя очертания финала и сознавая его близость, они, то влекомые обстоятельствами, то сами подталкивая их развитие, были гораздо более едины в этом отрицании порыва и альтруизма, в этой прозаической усталости от жизни, чем могло показаться на первый взгляд. А это как раз и означало отрицание самой основы существования советского строя.

Импульс советского государства иссяк, и число советских людей среди граждан СССР стремительно таяло. Между тем именно этот импульс, этот альтруистический порыв к всеобщему счастью, сколько бы мы, вслед за Андреем Платоновым, не издевались над ним сегодня, стал совершенно реальным фактором победы в Гражданской и Великой Отечественной, мотором послевоенного восстановления, залогом успеха фантастических научно-технических программ СССР.

Рожденный в октябре семнадцатого как безоглядный рывок из замшелости, глупости и корыстолюбия старой России (и старого мира вообще!), он, этот порыв, тихо увяз в суете наших мирных послевоенных будней — в обыденности им же завоеванных "лет без войны"...

• • •

Когда начался двадцатый век?

Я говорю сейчас не об очевидных хронологических рамках столетия, а о точке отсчета эпохи, воплотившей полное раскрепощение двух ключевых доминант европейской цивилизации – человеческого Разума и физической Энергии... Далее

 

© К.М. Лебединский, 2005, текст

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга воспоминаний последнего председателя КГБ СССР В.А. Крючкова — записки человека порядочного и верного, но явно не обладающего той долей решимости, смелости и инициативы, которой требовало его положение.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В книге О.Б. Самойлова, Г.Б. Усынина и А.М. Бахметьева (М.: Энергоатомиздат, 1989) хроника аварии в Чернобыле дана исчерпывающе полно. Полезно прочесть политикам и историкам нашего государства...

 

 

 

 

 

 

 

 

Парад нашего ренегатства под командованием Юрия Афанасьева представлен в этой книге (1989), ставшей плодом совместной работы поздне-советских и французских авторов.

 

 

 

Erich Honecker (1912-1994)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Книга Николая Александровича Зеньковича "1985-1991: Что это было?" (М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование", 2005) содержит много самых разнообразных свидетельств и документов времени — уникальную хронику эпохи Хамелеона...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Евгений Александрович Евтушенко

 

 

 

 

 

 

Конституции СССР и союзных республик 1936 (вверху) и 1977 (внизу) годов с поразительной точностью, как в капле воды, отразили социально-психологические портреты своих эпох. Времени ясного осознания вечного и вполне реального боя за право жить и эпохи полной самоуспокоенности прежними достижениями...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эдуард Георгиевич Багрицкий (Дзюбин) (1895—1934)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Salvador Allende Gossens (1908-1973) — выпускник медицинского факультета в Сантьяго, избранный в 1970 первым в истории Чили президентом -социалистом. Ведя социально-направленную и антимонопольную политику, он в то же время тщательно соблюдал все демократические нормы. Реакция крупных и мелких "хозяев" недолго заставила себя ждать — страна задохнулась в их злобе, лжи и саботаже. Теперь, однако, уже всем хорошо известно, в том числе и из "их" источников, что военный путч, свергший правительство Альенде и погрузивший Чили во мглу белого террора, был организован под патронажем США. Об этом, в частности, пишут Microsoft'овская энциклопедия "Encarta 2004" и британец Jeffrey T. Richelson в "Истории шпионажа ХХ века" (М.: ЭКСМО-пресс, 2000).

А моему поколению советских детей 11 сентября — день военного переворота и убийства доктора Альенде, отказавшегося покинуть страну, — запомнилось задолго до 2001 года...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Чингиз Айтматов (р. 1928), киргизский советский писатель, лауреат Ленинской премии (1963), Герой Социалисти-ческого труда (1978), почему-то отправленный Горбачевым послом СССР в Люксембург (1990).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Андрей Платонович Платонов (1899-1951) обладал поразительным талантом — приземления и осмеяния любого явления и факта с помощью... неподобающего употребления самых обычных слов!

 

Комментарии на злобу дня
Page with essential information in English
Свежие и обновленные материалы сайта