HomePage
Карта сайта
Как со мной связаться?
Отправить мне E-mail
Анкетные данные автора
Кафедра анестезиологии и реаниматологии СПб МАПО
Специализация автора
Профессиональное увлечение автора
Научные публикации автора
Личный политический опыт автора
Культура, язык, история СССР
Технические идеи, до окторых пока не дошли руки
Кое-что о Лебединских...

P.S.

Чувство Времени

Время, это мгновение без длительности, «миг между прошлым и будущим» – столь тонкая и неуловимая грань, что выражение «идти в ногу со временем» всегда поражает своей ирреальностью. И в личной карьере, и в развитии государства есть только один выбор – либо опережать время, постоянно забегая вперед, не успевая прожить и прочувствовать пройденный этап, либо все больше и больше отставать…

В азартной игре с Временем побеждает тот, кто способен безошибочно отличать главное от второстепенного, превращать злых демонов прошлого в безобидных домовых, уловив дух времени — не раболепствовать перед ним, наконец, ясно видеть контуры будущего и — на их фоне — границы собственной страны...

Для чего написана эта книга? – возможно, спросит меня умудренный опытом чтения между строк советский читатель.

Уж во всяком случае, не затем, чтобы что-то или кого-то оправдать или обвинить.

Личный взгляд, продиктованный неповторимым индивидуальным опытом и симпатиями, всегда был и останется для каждого из нас решающим в восприятии эпох, людей и событий. Однако попытка посмотреть на эпоху глазами современников, почувствовать время таким, каким оно было в восприятии его действующих лиц, увидеть логику событий не изумленным взглядом чужака, все же представляет интерес – хотя бы с позиций свойственного каждой эпохе стремления к истине и справедливости.

"...Всякое время оставляет после себя гораздо больше следов своих страданий, чем своего счастья. Бедствия – вот из чего творится история. И все же какая-то безотчетная убежденность говорит нам, что счастливая жизнь, веселая радость и сладостный покой, выпавшие на долю одной эпохи, не слишком отличаются от того, что происходит в любое другое время..." – писал Йохан Хёйзинга в своей “Осени средневековья” (1919).

Органически присущий времени социальный темперамент, своя шкала ценностей, свой жизненный уклад и формы выражения, своя неповторимая тональность накладывают отпечаток на все проявления жизни эпохи – от науки и культуры до педагогики и техники.

Однако при всем обилии исторических памятников эпохи иногда бывает непросто уловить присущую ей одной человеческую интонацию. Как расслышать ее в громе газетных фанфар, визге коммунальной перебранки или треске граммофонной пластинки, разглядеть в изгибе автомобильного крыла, оспинах старой кинопленки или обгоревшем куске гофрированного дюраля, уловить в запахе “Красной Москвы” меж пожелтевших страниц научных монографий?…

Конечная цель, поставленная мной, кажется сегодня почти недостижимой. Ощущение неразрывности и логической стройности истории страны – этот непременный атрибут стабильного общества! — несомненно, когда-то придет к нам естественным путем. А пока мы по-прежнему демонстрируем неблагодарное стремление, вторгаясь в прошлое, судить о нем сегодняшними мерками и даже, в лучших традициях метафизики, переделывать его на свой лад. Полумистическим выражением этого последнего стремления являются столь популярные у нас манипуляции с трупами сильных мира сего – захоронение, перезахоронение, вынос, бальзамирование, эксгумация и т.п., отдающая патологией любовь к которым была в свое время отмечена еще Герценом.

Почему-то мы никогда не издеваемся над представлениями своего детства, сколь бы наивными они нам не казались. Над чем-то смеемся, а что-то вспоминаем и с оттенком ностальгии. Попытаемся же посмотреть умудренным взглядом взрослого и на прошлое собственной страны, на жизнь своих ближайших предков.

Это – не научная истина и не политический манифест. Речь идет только лишь о попытке взглянуть на историю, отрешившись от некоторых сегодняшних аномалий зрения, от сегодняшней политической конъюнктуры и – главное! – от того комплекса презрения и даже ненависти к своему народу, который, к сожалению, свойственен в неурожайные годы респектабельным гражданам любой доселе благополучной страны...

Действительно, если смотреть на другие эпохи взглядом стороннего наблюдателя, многое просто невозможно понять. Не понять, почему одни и те же люди, оперработники НКВД, пытавшие и расстреливавшие заключенных в 1937-м, уже вскоре поминутно рисковали жизнью, став ядром партизан и подпольщиков. Не понять зафиксированного частным дневником искреннего восторга Корнея Ивановича Чуковского и Бориса Леонидовича Пастернака от лицезрения Сталина. А многие вполне реальные фигуры ушедшего века и вовсе кажутся фантасмагорией, плодом больного воображения. Чего стоят, например, полковник Е.И.В. Генерального штаба и консультант НКВД граф Алексей Алексеевич Игнатьев или барон Манфред фон Арденне – изобретатель электроно-оптического преобразователя изображения (1934), член НСДАП и дважды (1947, 1953) лауреат Сталинской премии?

Мы не всегда способны сегодня страдать вместе с Павкой Корчагиным или от души смеяться приключениям "Веселых ребят". Ну и что? Наше мировосприятие усложнилось – но произошло это лишь благодаря тому, что та стадия была пройдена, состоялась, став опорой дальнейшего развития. Умудренный Читатель спросит меня: помилуйте, о чем, о каком развитии вы говорите? После Бунина, Блока, Рахманинова – песни Дунаевского и фильмы Пырьева?

И здесь мы наталкиваемся на важнейший факт, без которого вообще невозможно понимание нашей истории. Если Бунин, Блок и Рахманинов были лишь эстетическим деликатесом определенных общественных слоев, то Революция сделала культуру – пусть подчас совсем иной тональности и глубины – действительно всенародным достоянием. А затем, уже много позже, всему советскому народу стали доступны Пастернак и Волошин, Стравинский и Скрябин – правда, это пошло ему скорее во вред, нежели на пользу. Говорю так не потому, что низко ставлю эстетику “серебряного века” или духовный уровень читающего советского человека – отнюдь нет! Просто глубоко индивидуалистичная культура обитателей башен из слоновой кости (при всем восхищении ея художественными достоинствами!), будучи растиражирована в массовом сознании, не могла не вызывать коррозию советского общественного монолита.

Это – очень характерные и очень живучие иллюзии. Подобно тому, как Парацельс наивно считал женщину самкой биологического вида “мужчина”, позднесоветский интеллигент нередко судил о дореволюционных реалиях, полностью пренебрегая той частью общества, которая не оставила после себя письменных памятников. Не оставила просто потому, что не умела читать и писать, а при поверхностном взгляде казалось – не умела чувствовать и думать. Лишь только поэтому нашему просвещенному современнику, вслед за некрасовским папашей-генералом, претило относить ее к Homo sapiens

А между тем неразрешимая тягость прошлой российской жизни вообще надумана и непонятна без учета этого простого факта. Подобно тому, как патриции и рабы древнего мира никогда не составляли единой нации, у нас в Российской империи отдельно существовали раса господ и раса рабов. При этом первая раса делилась на тех, кто в силу образования, воспитания или опыта считал сегрегацию неприемлемой, и тех, кто признавал ее если не прямым следствием биологических реалий, то, во всяком случае, вполне естественным явлением. Именно это имел в виду Ленин, говоря о двух великорусских культурах – культуре Пуришкевичей, Гучковых и Струве и, с другой стороны, культуре Чернышевского, Герцена и Плеханова.

Мы действительно подошли к революции, имея не просто глубокое социальное расслоение, но – в известном смысле – раздвоение общественного сознания. Все психиатрические параллели здесь вполне правомерны: если человека, совершившего попытку самоубийства, ставят на соответствующий учет, то можно ли считать здоровым российское сословное общество, покончившее жизнь самоубийством в феврале–октябре семнадцатого?

Время, это мгновение без длительности, «миг между прошлым и будущим» – столь тонкая и неуловимая грань, что выражение «идти в ногу со временем» поражает своей ирреальностью. И в личной карьере, и в развитии государства есть только один выбор, тонко подмеченный Льюисом Кэрролом (или тем, кто скрывался за его именем) – либо опережать время, постоянно забегая вперед, не успевая прожить и прочувствовать пройденный этап, либо все больше и больше отставать…

Из всех физических измерений именно оно – четвертое измерение очевидного мира – было осмыслено последним по счету. Все уравнения классической механики инвариантны по отношению к замене t на –t, и лишь совсем недавно таинственная координата времени стала обретать присущее ей в жизни векторное свойство направленности!

По-видимому, и чувство аутентичности времени – относительно недавнее приобретение человечества. Хотя уже в египетских папирусах упоминаются “очень древние страны и народы”, но вплоть до Ван Эйка и Рафаэля Святая Дева и апостолы одеты в костюмы современников мастера — как здесь, у Рогира ван дер Вейдена.

Что означает для страны оседлать свое время ?…

В жизни почти каждого народа и каждой державы, будь то раскинувшаяся на половину земного шара гигантская империя или уютное маленькое королевство, бывают такие времена, когда солнце, кажется, совсем не заходит над ними. Таковы эпоха Фердинанда и Изабеллы в Испании, Нидерланды начала XVII века, елизаветинская или викторианская Англия... Думаю, что семидесятые годы – при взгляде с определенной исторической дистанции – окажутся в истории СССР временем, освещенным именно таким теплым предвечерним солнечным светом.

Не думаю, что список таких солнечных эпох когда-нибудь пополнит сталинский период. Но именно тогда, как мне кажется, мы сумели оседлать время, овладеть нервом эпохи, навсегда придав этим годам ореол гипнотизма и подлинного величия — сколько бы мрачных черно-белых фильмов не сняли потом об этом времени Алексей Герман и его единомышленники.

Чтобы понять собственное прошлое, мы должны серьезно спросить себя: во имя чего жили и умерли те люди, чьи жизни в буквальном смысле были положены в бетон Днепрогэса и окопную грязь Южного фронта, затерялись в заснеженных лесах зимней Карелии и степных метелях суверенного ныне Казахстана?

Был ли это героизм, освященный чувством своего долга, или аффективно-суженное сознание безропотных жертв массового психоза? Конечно, где провести такую грань – зависит от степени собственного практицизма (или цинизма): ведь реально в жизни слишком мало зависит от нашего свободного выбора, и отнюдь не только в "тоталитарном обществе".

И все же есть одна важная деталь, позволяющая приблизиться к ответу. В отличие от тысяч и тысяч виновных и безвинных жертв нынешней эпохи распада, прежде чем упасть, каждый из них успел сделать тот единственный, едва заметный шаг вперед, о котором писал еще в двадцатых Николай Тихонов.

Ход времени... Говорят еще: бег времени, течение времени – и все это верно для разных эпох истории и личных судеб. Если одно поколение физически ощущает ход времени, смену эпох, событий и персоналий, то другое, подобно скучающим пассажирам неторопливого дачного поезда, иногда даже забывает выглядывать из окна вагона.

В двадцатые и особенно тридцатые годы вихрь наших планов, побед и трагедий захватывал и увлекал за собой миллионы людей – причем именно тех, кто стремился жить осмысленно. Днепрогэс, Магнитка и Комсомольск, КВЖД и коллективизация, челюскинская эпопея и зимовка папанинцев, Испания, Хасан и Халхин-Гол, – и все это с максимальным темпом и эмоциональным накалом!

Одна из немногих книг, удостоенных на протяжении советской эпохи двух экранизаций – «Два капитана» Вениамина Каверина. Здесь удивительно передан этот импульс времени, когда обилие лиц, событий и мест действия не умещается в рамки прожитых лет и прочитанных страниц. Отдельные эпизоды, выхваченные ярким светом – и пунктирная недосказанность целых сюжетных линий, когда только советский человек сразу понимает, куда именно «далеко» мог ездить советский летчик в конце тридцатых годов.

И ведь как показательна творческая эволюция этого автора! В конце жизни, уже в 80-х, он напечатал в «Новом мире» странную повесть «Верлиока», причудливо отразившую наступившие к тому времени сумерки нашего общественного разума…

В августе тридцать девятого, когда за песчаными барханами монгольской степи вставали столбы дыма от догорающих танков и самолетов, невдалеке, в посольском квартале Пекина, французский миссионер и антрополог Пьер Тейяр де Шарден писал свою главную книгу “Феномен человека”. Пытаясь, подобно Вернадскому, осмыслить современную цивилизацию как качественно новую ступень биологической эволюции человека, он говорил о достигнутом новыми средствами коммуникации единстве всего человечества как живого метаорганизма. Правы или не правы Шарден и Вернадский, но образ эпохи двадцатых и тридцатых годов в памяти нашего народа ясно показывает: практическое овладение современными технологиями единения людей – прежде всего наша заслуга, историческая прерогатива СССР.

И все-таки — что преобладает в довоенной истории страны: героическое или трагическое?

Мне кажется, разрывать это единство подвига и беды, жестокости и высокого порыва — значит сводить реальность к жесткой, политически ангажированной схеме. Да, переплавка сословного общества в новое качество не могла произойти (и нигде в мире не происходила!) без жертв и преступлений против человечности. Да, осознание всеми слоями уже нового общества неизбежности предстоящей войны, войны на уничтожение СССР, не могло не привести к новым утратам. И все же эти исторические объяснения, безусловно верные сами по себе, не снимают нравственной проблемы палачей и жертв.

Никакая верность историческому материализму не позволяет свести эту проблему лишь к исторически детерминированным объективным ролям — в духе пищевой цепочки "хищник—жертва". Тот факт, что палач нередко оказывался в одном лице жертвой и даже героем, — например, бесстрашно идя на смерть за линией фронта где-нибудь в Каталонии, Манчжурии или на Смоленщине — тоже не снимает проблемы, а лишь показывает ее реальную сложность и противоречивость, подлинную диалектику эпохи.

Прототип героя Михаила Ульянова в оттепельном фильме "Председатель" (1962) — Герой Советского Союза, диверсант-подрывник полковник Кирилл Прокофьевич Орловский — за боевые операции в Испании неоднократно отмечался в приказах наркомвнудела СССР Н.И. Ежова, а в годы войны служил под началом не менее известных Л.П. Берия и П.А. Судоплатова. Согласитесь, этот исторический факт добавил бы немало колорита в антисталинский сценарий Юрия Марковича Нагибина!

Кстати, интересный вопрос, почему-то не освещенный в нашей литературе — довольно очевидная связь репрессий в СССР с испанской трагедией. Для меня подобная зависимость стала особенно наглядной после чтения "Испанского дневника" Михаила Кольцова, этого поразительного документа эпохи. Тысячи талантливых, честных, убежденных и преданных республике людей терпели поражение за поражением только из-за того, что в их лагере не было единства и элементарной дисциплины. Автобусы и поезда, в которых с флагами и песнями ехали на фронт бойцы республики, яркие незабываемые интербригады, разбивались о серые колонны мятежников, сжатые в один кулак железной дисциплиной. Там, в лагере республиканцев, в самом Мадриде, открыто действовали предатели и агенты франкистов — и окончательный финал республики был отмечен актом измены. Даже понятие "пятая колонна" вошло, как известно, во все языки мира из речи видного франкиста генерала Эмилио Мола (1936). Именно там, в Испании, и само антифашистское движение продемонстрировало трагический раскол — анархисты и социалисты, просоветские коммунисты Хосе Диаса и Долорес Ибаррури и троцкисты из POUM воевали не только и, может быть, не столько с франкистами, сколько друг с другом. И далеко не случайно "московские процессы" и последующие массовые репрессии в нашей стране начинаются именно в 1937 году...

Сколь массовыми в действительности были сталинские репрессии? По-моему, споры о количестве расстрелянных, посаженных и высланных совершенно лишены смысла. И так ясно, что ситуация и судьба эта действительно была массовой, а выбор конкретной цифры лишь наглядно демонстрирует политический вектор конкретного автора: понятно, что А.Н. Яковлев & Co. склоняются к цифре 20—25 млн. человек, а В.А. Крючков — к 700 тыс.

Собственно, и первое публичное признание факта массовых репрессий относится отнюдь не к 1956, а к 1938-1939 годам: вначале подготовленный Г.М. Маленковым пленум ЦК ВКП(б) в январе 1938 года рассмотрел вопрос о (дословно!) "репрессиях, беззаконии и произволе в отношении членов партии", а затем и очередной XVIII съезд 10-21 марта 1939 года уделил много внимания несправедливой, трагической стороне событий.

Замечательными примерами "перегибов в борьбе с врагами" изобилует доклад на этом съезде А.А. Жданова, специально посвященный внутрипартийным делам. Чего стоит, например, такой пассаж: "Вот справка, выданная одному гражданину: "Тов. (имя рек) по состоянию своего здоровья и сознания не может быть использован никаким классовым врагом для своих целей. Райпсих Октябрьского района г. Киева (подпись)". (Громкий смех в зале). Или: "Вот, например, Алексеев — член партии с 1925 года, заведующий Ирбейским районным партийным кабинетом (Красноярский край). Работал он плохо, все свое время отдавая писанию клеветнических заявлений на честных коммунистов и беспартийных учителей. Здесь "дел" было у него много, и он завел себе список со специальными графами: "большой враг", "малый враг", "вражек", "враженок". (Общий смех). Нечего и говорить, что он создал в районе совершенно невозможную обстановку. В конце концов, он был исключен из партии как клеветник." Понятно, что здесь — лишь вершина айсберга, но все же и она говорит о многом.

Тогда же, перед войной, в связи с назначением наркомом внутренних дел СССР Берия, прошла и первая волна реабилитации. Занятно, что одно из немногих упоминаний о репрессиях в художественной литературе тех лет можно найти у Аркадия Гайдара: помните его "Судьбу барабанщика"?

А были ли вообще реальностью "враги народа"? Может быть, это плод больного воображения людей типа Льва Захаровича Мехлиса, прославившегося тем, что штаб каждого фронта, куда заносила его военная судьба, он довольно быстро уличал в измене Родине?

Похоже, однако, что "пятая колонна" фашистов в нашей стране — причем не потенциальная, а вполне живая, вступившая в действие за линией фронта тотчас после начала войны! — была реальностью. Свидетели обороны Ленинграда помнят, что осенью 1941 года практически каждый налет фашистской авиации на город сопровождался пусками сигнальных ракет, обозначавшими важные для бомбежки объекты. С сигнальщиками безжалостно расправлялись рабочие истребительные батальоны, но в небе над затемненным городом вспыхивали и вспыхивали всё новые ракеты. Полицаи, каратели "из местных", старосты, слушатели абверовских разведшкол и агенты многочисленных "Цеппелинов" — сколько же их было? Интересные данные на этот счет приводит Б.Н. Ковалев в документальной книге "Нацистская оккупация и коллаборационизм в России (1941-1944)" (М.: Издательство АСТ, 2004).

И снова, как всегда в нашей истории — тесное сплетение несовместимого. Известно, что целая когорта "коллаборационистов" работала на врага по заданию нашей разведки! Так называемые "специальные уполномоченные НКВД СССР" из числа известных местных жителей или даже кадровых сотрудников органов оставались на оккупированной территории с задачей проникнуть во вражескую администрацию. Командиры партизанских соединений знают, как часто они получали категорический запрет Москвы на предложение о ликвидации того или иного видного предателя. Именно такими "изменниками по долгу службы" были, например, будущие Герои Советского Союза Виктор Лягин и Константин Заслонов. А спецуполномоченным НКВД по городу Москве (на случай его сдачи) должен был стать Михаил Николаевич Румянцев, более известный со своей маленькой собачкой как клоун Карандаш.

Насколько все-таки репрессии — предмет неустанных спекуляций всех врагов нашей страны, включая Гитлера! — в действительности дискредитируют советское время? Во всяком случае, они наглядно показывают его военный и уже потому подлинно трагический характер.

А в целом — лишь время вылепит оценки, соразмерные реальному месту СССР в исторической ретроспективе человечества. Приходят на память строки вполне официозного Николая Тихонова, написанные в 1969 году (для нас снова военном — Вьетнам, остров Даманский!):

"Наш век пройдет. Откроются архивы,

И всё, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда..."

Протест испуганного глобальными переменами обывательского сознания против крушения устоев уходящего мира наиболее полно воплотился в гитлеровском Третьем Рейхе. Как иначе объяснить, например, запрет на преподавание в германских университетах не только “еврейской науки” – теории относительности Эйнштейна, но и гораздо более давней и общепринятой “французской науки” – теории вероятностей?

Фашизм, в отличие от нас, действительно воплощал Реакцию – я говорю сейчас не о конъюнктурно-политическом значении этого термина. Речь идет о реакции испуганного обывателя со всеми его комплексами несбывшихся надежд, несостоявшегося величия, вовремя непроявленной силы, зависти, одиночества и безысходного отчаяния – на вызовы и угрозы нового, незнакомого и недружелюбного мира. Мира, где не только он, но и вся его страна оказались никому не нужны, отторгнутые засильем супермаркетов, еврейского капитала, международных монополий, оскорбительными статьями Версаля и т.п.

К утолению этого недуга слабых есть, кажется, два подхода. Подход обыденный, повседневный, столь же банальный, сколь и социально безопасный, отражен в сотнях пословиц, афоризмов и т.п. – от “Sic transit gloria mundi…” до “И на солнце бывают пятна!” И ведь действительно, кому-то становится легче жить от того, что Владимир Ульянов (Ленин) спал с Инессой Арманд, императрица Александра Федоровна – с Григорием Распутиным, Петр Ильич Чайковский был геем, а Жанна д'Арк и вовсе была мужчиной, страдавшим тестикулярной феминизацией. В крайней, балаганно-безвкусной форме эту спасительную тенденцию воплотил в своем инфернальном мифотворчестве предатель Климов.

Но есть и другой путь, требующий маниакальной одержимости, незаурядной воли и своего рода гипнотических способностей. Можно сделать то, что впервые, кажется, удалось Гитлеру – в масштабе целой страны внушить толпе испуганных обывателей самосознание расы античных Богов и Героев. При всех мифологических, эзотерических и зоотехнических вывертах, свойственных Рейху в целом и его отдельным столпам в особенности, главный социально-психологический феномен все-таки состоял в этой неслыханно быстрой, с использованием новейших технических средств и невиданных видеоэффектов, накачке самосознания нации. Невольно вспоминаются слова Черчилля: «Общество – это то, что оно думает о себе». И противник, с которым нам суждено было сойтись в смертельной схватке в 1941 году, был страшен в первую очередь не своей промышленной мощью или научным потенциалом – он был страшен этим осознанием своей богоравной силы и высшего предназначения на Земле.

Не потому ли душевную склонность к Гитлеру питали многие из так называемых «харизматических лидеров»? Аргентинский генерал Хуан Перон просто фотографировался с фюрером, блестящий кавалергард барон Маннергейм удостоился его дружескаго визита на свое семидесятипятилетие (1942), а хрущевский Герой Советского Союза Гамаль Абдель Насер, по некоторым сведениям, даже принимал советского посла, восседая под портретом кумира…

Почему историки упорно говорят, что «хребет фашизма был сломан в великой битве на Волге»? Зная, что не только боевые качества, но и темпы выпуска танков и орудий, самолетов и подводных лодок нарастали в Германии вплоть до последних месяцев войны, этого перелома – а он реально имел место! – просто не понять. Действительно, только общенациональный траур по 6-й полевой армии Паулюса, истаявшей в Сталинградском котле, сломал это чувство всесилия и вседозволенности.

А на нашей карте больше нет Сталинграда – хотя, например, в Париже остались набережная и улица, станция метро и площадь Stalingrad…

Сталин… Эта удивительная судьба, неотрывная от трагического и величественного пути нашей Родины, не может рассматриваться вне десятков различных контекстов.

Не только политическая и военная история, но история науки и техники, авиации и освоения космоса, атомной проблемы и молекулярной биологии, агротехники и мелиорации, энергетики и радиоэлектроники – вся история человеческой деятельности XX века – века Энергии, прочертившего свою глубокую борозду между эпохами Вещества и Информации – несет на себе печать этой личности. (Известные слова "Да, был культ, но была и личность!" приписывают шурину Хрущева, нобелевскому лауреату Михаилу Шолохову.)

С одной стороны, так случилось потому, что именно наша страна оказалась средоточием надежд и порывов, побед, заблуждений и ошибок этого века. С другой стороны, структура созданной Сталиным системы обеспечивала его влияние практически на все стороны жизни этой страны – далеко не только в политической или экономической сфере. Формирование кадровой, научной, образовательной, технической политики в СССР несло на себе печать индивидуальности этого человека, со всеми ее сильными и слабыми сторонами, на протяжении многих десятилетий после его смерти – практически до конца существования страны.

В какой степени Сталин действительно соответствовал роли Верховного властелина всех этих сфер деятельности – вопрос отдельный и весьма сложный. Однако до сего дня явные или неявные цитаты из Сталина и заимствования из сталинской практики составляют значительную долю актива отечественных управленческих технологий и политической риторики.

Мрачноватое величие Сталина не только в крайних, но и в повседневных своих проявлениях причудливо сочетало европейскую открытость времени и человеку с отчужденным восточным стоицизмом, менторскую приверженность ясной логике — с поэтической диалектикой Вечности. Сознание своей особой роли органично сплеталось в нем с ощущением народа как нераздельного великого Целого, в судьбе и жизни которого растворена без остатка его, Сталина, личная судьба и жизнь — или наоборот, что в данном случае нисколько не меняет дела.

По-моему, из европейцев к передаче подобного мироощущения ближе всех подошел автор, на первый взгляд довольно неожиданный в этой роли — Антуан де Сент-Экзюпери в своей неоконченной книге "Цитадель" (1948), изданной на английском под названием "Мудрость песков" (1950). Судите сами:

"Я веду. Я — вождь. Я — мастер. Я отвечаю за созидание. И зову всех других себе на помощь. Потому что я понял: вождь не тот, кто сопосбен хранить ведомых; вождь — тот, кто с помощью ведомых способен сохранить себя. Я и только я — творец картины, собравшей воедино отары и дома, коз и горные кряжи, — картины, в которую мой народ влюбился, словно в юную богиню, раскрывшую ему на заре объятья, — картины, которой никто еще и никогда не видал. Моему народу полюбилось царство, созданное произволом моего творчества. Он полюбил его, а значит, полюбил и меня — зодчего. <...> Теперь мне хочется, чтобы народ чтил мое царство. Но чтить его он будет только после того, как напитается кровью собственного сердца. Принесет ему жертвы. Новое царство потребует от людей их плоти и крови, чтобы стать выражением их самих. И когда так будет, люди не смогут жить вне божественной упорядоченности, явленной им как веление сердца зодчего. Вечера их наполнятся усердием. И отец, как только у сына откроются глаза, будет учить малыша различать облик царства, который не так-то легко разглядеть среди дробности мира.<...>

В безмолвии моей любви я казнил многих. И каждая смерть питала подземную лаву возмущения. Соглашаются с очевидным. Но очевидность исчезла. Никто уже не понимал, во имя какой из истин гибнет еще и этот. <...>

Много насилия в моем произволе. Многое я спрямляю. Я принуждаю человека стать иным — более раскованным, просветленным, благородным, усердным и цельным в своих устремлениях. Когда он становится таким, ему не нравится та личинка, какой он был. Он удивляется свету в небе и, обрадованный, становится моим союзником и защитником моей суровости. Оправдание моей суровости — в действенности. Она — ворота, и удары бича понуждают стадо пройти через них, чтобы избавиться от кокона и преобразиться. Преобразившись, они не смогут быть несогласными, они будут обращенными..." (Перевод М. Кожевниковой, 2000)

Едва ли подобный феномен может вызвать простую человеческую симпатию и теплоту. Но с той же неизбежностью он создает и ощущение величия. Видимо, не зря известный историк Якоб Буркхардт писал: "Величие — это желание страшных времен". Пожалуй, именно в рамках такого ощущения себя и своего народа можно понять многие из сталинских мыслей и реакций. От "Людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево!" до знаменитого ответа на предложение выменять из плена сына Якова: "Там все — мои дети..."

Взгляд, скользящий по поверхности явлений, пожалуй, может уловить здесь какую-то аналогию с Заратустрой Фридриха Ницше — и сделать столь модные сегодня дальнейшие выводы. Нельзя, однако, не заметить кардинального различия: пафос Ницше обращен внутрь себя, это пафос интроверта и индивидуалиста. Заратустра освобождает в человеке зверя — как подлинное ядро его сущности, а герой Экзюпери строит в животном, пусть и общественном — Человека. Убить "недочеловека" в себе самом — вот предмет его заботы, цель его воспитания, опять-таки в отличие от Ницше, посвящающего читателя в апологию кровавого торжества грядущего Übermensch. Между прочим, различие здесь точно такое же, как между первомайским парадом физкультурников на залитой солнцем Красной площади — и факельными шествиями штурмовиков, вальпургиевыми ночами вагнеровских фестивалей в Байрейте, "собором" из сотен прожекторов, которыми Альберт Шпеер подпирал ночной небосвод над нюрнбергским стадионом... Даже в самых горьких своих проявлениях эпоха, освещенная восторгом торжествующей Жизни, никак не смыкается с временем, где правила бал поэзия ненависти и зверства, смерти и истребления. Парадоксально, но при всем совпадении трагического исхода стыдливый приговор "к 10 годам без права переписки" совсем не похож на счет за услуги палача, который с немецкой аккуратностью присылали семье казненного...

Что же касается Экзюпери — нельзя забывать, что участие в войне с Гитлером не было для него ни случайностью, ни делом инерции: он вернулся в горящую Европу из США, — вернулся, чтобы бороться и погибнуть. Впрочем, никогда не был он и поклонником коммунизма в СССР.

Можно с уверенностью сказать, что динамика исторической оценки Сталина и его деятельности еще не раз продемонстрирует нам неожиданные повороты. Важно лишь понимать: масштаб этой личности — с ее несомненными вершинами и не менее впечатляющим злодейством! — задает соответствующий масштаб оценки. Демократический принцип свободы высказываний совсем не отменяет того очевидного факта, что когда о страстях шекспировских героев судят персонажи Салтыкова-Щедрина, Гашека и Джерома — получается то смешно, то грустно. Мы же просто не будем забегать вперед.

Пожалуй, лучше всего о Сталине можно сказать словами его соотечественника Булата Окуджавы:

"Где-нибудь на остановке конечной

Скажем спасибо и этой судьбе,

Но из грехов нашей Родины вечной

Не сотворите кумира себе..."

Психологический след войны оказывал громадное влияние на повседневную жизнь послевоенного СССР. И дело здесь вовсе не ограничивалось циклопическими монументами или казенно-навязчивыми "уроками мужества" в наших школах.

Да, мы не были готовы к войне. Но кто, кроме агрессоров, был к ней готов? Франция, за месяц павшая под ударами нацистов? Англия, испытавшая позор Дюнкерка и чудом избежавшая броска дивизий Гитлера через Ла-Манш? Может быть, Америка, благодаря потрясающему разгильдяйству военных чиновников потерявшая в Пирл-Харборе нечто гораздо большее, чем половину боевого состава своего тихоокеанского флота?

Например, гигантское превосходство СССР по танкам, наводившее ужас на послевоенную Европу – думаю, оттуда, из лета 1941 года, когда клинья Гудериана, Гота и Геппнера разрезали на куски наши укрепрайоны, когда под гусеницами "Т-IV " гибла красная конница, а в полях Украины горели бензиновыми факелами наши тонкокожие многобашенные мастодонты. Да и вообще, мне кажется, безудержная милитаризация страны, проводимая в рамках молчаливого, но вполне реального соглашения между правительством и народом, тоже оттуда – из лета сорок первого, когда было некого винить и изменить ничего уже тоже было нельзя.

Талант и упорство наших инженеров, решимость правительства и военных позволили в послевоенные годы довести до строевой эксплуатации в войсках многие образцы вооружения, так и оставшиеся для западных оппонентов СССР объектами не слишком удачных опытов. Так случилось, например, с боевыми экранопланами, фантастическими ракетоторпедами “Шквал”, лодочными реакторами с жидкометаллическим теплоносителем, “дельфиньим” комплексом охраны Камышовой бухты, межконтинентальными ракетами железнодорожного базирования и т.п.…

Неповторимо-советским феноменом была своего рода романтика милитаризации. Вокруг военной мощи страны не только создавался ореол таинственности, но подводная часть этого военно-промышленного айсберга приобретала в общественном мнении хвастливо-фантастические объемы и очертания – совсем как в довоенных повестях Аркадия Гайдара.

Например, среди широкой публики была весьма популярна версия о том, что остров Даманский на Амуре был в 1969 году очищен от китайских войск с помощью... боевого лазера (роль которого в реальности успешно сыграл обычный дивизион реактивных систем залпового огня "Град"). Вероятно, этому немало способствовала и наша всеобъемлющая секретность: образцы боевых самолетов, например, впервые показывались советской публике лет через 10–15 после того, как их подробные описания под ошибочными названиями появлялись в популярных западных справочниках вроде "Jane's World Aircraft"...

Трудно сказать сейчас, был ли в этом какой-то смысл. С одной стороны, регулярные демонстрации новых образцов, например, боевой авиатехники во время тушинских парадов 40–50-х годов, несомненно, придавали советским людям уверенность в силе и интеллектуальной мощи своей страны. С другой – в обстановке брежневской тотальной секретности наш вероятный противник, при всей его космической и агентурной разведке, всегда мог расчитывать на совсем неожиданые сюрпризы. Такие, какими стало существование высотных истребителей МиГ-3 и штурмовиков Ил-2 для гитлеровских Люфтваффе или нашего МиГ-25 для израильтян, поначалу фиксировавших его радиолокационные отметки под маркой “НЛО”.

Оружие создается для войны. Эта, казалось бы, очевидная истина, может иметь совершенно неожиданный оборот: ведь в мирное время оружие призвано психологически сдерживать потенциального противника, а в военное – побеждать в реальном бою. Невозможно заранее предусмотреть все решения, столь очевидные затем в условиях фронта. Особенно это касается оружия, основанного на новых, ранее не испытанных в бою, физических принципах. Для устрашения нужен один набор качеств, для победы – нередко совсем другой. И, возможно, французская линия Мажино, предвоенные многобашенные танки или советская атомная бомба вполне справлялись со своей задачей – несмотря на неудачи боевого применения или вообще полное отсутствие такового. Это интересный вопрос – каким должно быть оружие сдерживания в отличие от оружия боя: вспомним известный парадокс атомной бомбы, которая абсурдна как боевое оружие, но предельно эффективна как орудие сдерживания.

Надо определенно констатировать: ведя плечом к плечу вторую мировую войну, мы и Запад воевали с разными противниками. Наш смертельный враг – фашизм, и нацизм, с которым сражались наши союзники – это не два названия одного явления, это в значительной мере разные понятия. Гитлер стал врагом Запада лишь тогда и лишь постольку, поскольку дал понять Европе, что не потерпит в ней никого, кроме себя. А до тех пор, пока деятельность фашистских режимов ограничивалась крайне жестким внутриполитическим "реформированием" в интересах собственных и транснациональных монополий, она вызывала полное сочувствие и понимание.

Еще в начале тридцатых будущий бескомпромиссный воитель сэр Уинстон Черчилль печатно славил Бенито Муссолини как «римского гения» и «величайшего законодателя современности» – уже после похищений и убийств депутатов, запрещения партий и профсоюзов, безальтернативных «выборов» и т.п. Именно западные демократии дали Гитлеру и Муссолини на глазах у всего мира растерзать Испанскую республику – безупречно демократическую настолько, чтобы быть неспособной к самозащите.

Из всей коалиции будущих победителей – Объединенных Наций – именно мы первыми вступили во вторую мировую войну, ставшую для нас Великой Отечественной. В 1929 году на КВЖД, в 1936 – в Испании, в 1938–1939 – в Китае и Монголии именно наша Родина первой преградила путь милитаризму и фашизму. Открытый бой с силами агрессии Советский Союз начал еще тогда, когда западные демократии активно "умиротворяли" их, последовательно сдавая Абиссинию и Китай, Испанию и Чехословакию.

Роль следующей жертвы предательства была уготована нам. Но в тяжкой ситуации выбора между войной в одиночестве и очень плохим миром наше правительство вновь, как и в 1918 году, посмело предпочесть второе. И пусть сегодня осудит его тот, кто смог бы тогда сделать лучший выбор…

И в этом контексте гитлеровские орденоносцы Генри Форд и Чарлз Линдберг, несостоявшийся король Англии Эдвард VIII – друг фюрера и кандидат в английские квислинги, дети британского посла в Берлине сэра Стаффорда Криппса, застывшие перед новым рейхсканцлером в фашистском приветствии – отнюдь не набор экстравагантных случайностей. Да, до предъявления Европе и миру радикальных территориальных претензий фашизм был для Запада вполне приемлемой альтернативой – грубым, горьким, но надежным лекарством от неудержимо набиравшего силу коммунизма.

В этом же ключе выдержано отношение к демократическим ценностям и у послевоенных охранителей священного принципа частной собственности. Неустанно заботясь о правах человека в СССР, Америка в 1973 году организовала свержение демократичнейшего Сальвадора Альенде, заменив его палачом Пиночетом, по которому до сего дня плачет юстиция многих стран.

Разными были у союзников по антигитлеровской коалиции не только цели, но и методы ведения войны. Классовый подход привел СССР к тому, что даже некоторые виды оружия считались неприемлемыми для нашей армии. Так произошло, например, с пистолетами-пулеметами — предшественниками автоматов: низкая кучность стрельбы по сравнению с винтовками позволила нашим военным перед войной расценить их как буржуазное полицейское оружие, направленное исключительно против массовых выступлений трудящихся. Лишь трагический опыт финской войны заставил Наркомат обороны и Генштаб РККА пересмотреть эту позицию.

Еще более яркий пример различия в методах, проистекающего из кардинального различия идеологий — бомбовые удары по густонаселенным городам противника.

Новаторами здесь выступили нацистские авиаторы из легиона "Кондор": судьба маленького испанского городка Герника, уничтоженного 27 апреля 1937 года, стала известна всему миру благодаря картине Пикассо. Бомбардировки Барселоны в конце 1938 года, когда за несколько часов была полностью выведена из строя вся городская инфраструктура, считаются первой в мировой истории моделью применения против крупного города оружия массового поражения. Теоретическое осмысление этого опыта (или опытов?) было дано в статье "О пользе воздушных бомбардировок с точки зрения расовой селекции и социальной гигиены", помещенной в фашистско-академическом "Archiv für Biologie und Rassenwissenshaft":

"Больше всего страдают от воздушных бомбардировок наиболее населенные районы городов. Так как эти районы и кварталы населены бедными людьми, не обеспеченными в жизни, то общество освобождается с помощью воздушных бомбардировок от этих людей... Кроме того, взрывы тяжелых бомб весом в тонну и больше (будущие англ. blockbusters — К.Л.), помимо смерти, которую они сеют, вызывают неизбежно многочисленные случаи сумасшествия. Люди, чья нервная система недостаточно сильна, не смогут вынести такого удара. Таким образом, воздушные бомбардировки нам помогут обнаружить неврастеников и устранить их из социальной жизни. Как только эти виды болезней будут раскрыты, останется только подвергнуть стерилизации их носителей, и тем самым будет обеспечен отбор расы..."

Как нетрудно заметить, немецкий генерал пишет о пользе бомбардировок, как это ни странно, для общества, подвергаемого подобным ударам. Уже через несколько лет немцам действительно пришлось испытать на себе "пользу" ударов тысяч бомбардировщиков союзников по мирным кварталам больших городов.

Формально став ответом англичан на бомбардировку Ковентри 14 ноября 1940 года, когда за одну ночь в результате бомбежки погибло более 500 и было ранено свыше 1000 человек, бомбовые удары по городам Германии вскоре превратились для англосаксов в самоцель. Первый крупный налет был осуществлен 28 марта 1942 года на Любек — старый город ганзейских купцов с плотной застройкой и узкими улицами. Очередной жертвой в ночь с 30 на 31 мая 1942 года стал Кёльн, где 898 английских самолетов полностью разрушили все строения на площади 240 гектаров, а количество очагов пожара достигало 12 тысяч. В ночь на 26 июня 1006 самолетов разрушили центральную часть Бремена. С 25 февраля 1943 года, выполняя решение совещания Черчилля и Рузвельта в Касабланке, союзники начинают круглосуточную бомбежку Германии. Бомбовой удар по рурским плотинам в ночь на 16 мая 1943 года, потребовавший специальных крутящихся бомб и особой выучки экипажей, позволил в считанные минуты успешно утопить население нескольких спящих деревень (операция "Наказание"). В ночь с 27 на 28 июля 735 тяжелых бомбардировщиков Королевских ВВС сбросили 2326 тонн взрывчатки на Гамбург, вызвав в городе так называемый "огненный смерч", в котором заживо сгорело более 10 тысяч (!) человек. "Разрушение Гамбурга было тем идеалом, к которому стремилось Бомбардировочное командование," — пишет R.G. Grant, автор роскошно иллюстрированного популярного издания "DK Flight: 100 years of Aviation" (London: Dorling Kindersley, 2002; на русском книга вышла под названием "Авиация: 100 лет" — М.: Росмэн, 2004). И хотя немцы отвечали так называемыми "рейдами по Бедекеру" (популярные немецкие путеводители) и ракетами Вернера фон Брауна, результаты этих ударов не шли ни в какое сравнение с людоедским "идеалом" цивилизованных англосаксов. Кульминацией этой погони за мечтой стали удары 1945 года по Дрездену (более 60 тысяч погибших) и по деревянным японским городам, когда вал огня всего за 2-3 часа сжигал обезумевшие толпы людей. Например, при одном только налете на Токио ночью 10 марта 1945 года сгорели около 83 тысяч человек (операция "Молитвенный дом"). В этом контексте ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, о военной целесообразности которых до сих пор спорят зарубежные историки, выглядят совершенно естественным проявлением стремления к совершенству.

Здесь тоже были свои герои. Например, непреклонный маршал авиации сэр Артур Хэррис пожертвовал своей общественной репутацией ради ночных рейдов тысячи бомбардировщиков на мирные города Германии. "Мы должны уничтожить как можно больше бошей до того, как выиграем эту войну", — писал он тогда министру авиации. Теоретик "огненного смерча" генерал Кёртис ЛеМэй, после войны командовавший Стратегической авиацией США, спустя двадцать лет после своей победы над японскими женщинами, детьми и стариками публично угрожал "забомбить обратно в каменный век" Северный Вьетнам.

Советские же самолеты впервые бомбили мирный город в ноябре 1939 года — это была столица Финляндии Хельсинки; повторно мы бомбили ее в феврале 1944 года, однако число жертв даже здесь не достигало и двух сотен человек. Уже в начале августа 1941 года, в ответ на первый налет на Москву 22 июля, ДБ-3 1-го минно-торпедного полка ВВС Балтийского флота несколько раз бомбили Берлин. Затем Пе-8 нашей дальней авиации неоднократно летали на бомбежки Германии и ее сателлитов. Правда, эти бомбежки никогда не были массовыми, а удары в основном наносились не по площадям, а по точечным целям — железнодорожным узлам, заводам, нефтепромыслам и т.д. Бомбардировки же городов (Берлин, Хельсинки, Будапешт) всегда носили для нас характер политического символа.

Причина была, конечно, не в малом количестве современных дальних бомбардировщиков — напротив, потому их у нас и было мало, что цель нанесения бомбовых ударов по городам была неприемлема для нашей страны идеологически; приведенная выше история с автоматическим стрелковым оружием наглядно это подтверждает. Как справедливо свидетельствует наш верный недруг Игорь Дроговоз в своей книге "Воздушный блицкриг" (Минск: Харвест, 2003), мы никогда не умели методически правильно организовать настоящий огненный смерч и подлинно массовое истребление людей — в этом факте Игорь Григорьевич усматривает еще одно неопровержимое свидетельство ущербности советского строя.

Вступив в войну одиноким изгоем Лиги Наций, пройдя через беспросветность неожиданных поражений, потеряв миллионы людей и огромные богатства, СССР к завершению второй мировой превратился в один из столпов нового мирового порядка, воплощенного в Уставе ООН. Так ко второй половине сороковых мы убедились, что можем абсолютно все – от изменения наследственности и деления ядра до поворота рек и передвижения гор. А главное – можем полностью объяснить этот мир, а значит, как учила нас официальная доктрина – и полностью изменить его на свой лад.

Необъяснимое просто раздражало: так, неразрешимость на том уровне знаний загадки происхождения жизни и вообще происхождения порядка из хаоса не только резко повысила акции коацервата академика А.И. Опарина, но и вызвала к жизни «живое вещество» Ольги Борисовны Лепешинской.

И действительно, уже в пятидесятых сверхзвуковые монстры Артема Микояна осваивали пилоты, защищавшие небо Мадрида, а физические пуски ядерных реакторов производили люди, учившие в гимназии правила употребления буквы “ять”.

Таким был ход времени: невероятные прорывы и потрясающие катастрофы, переполняющий душу восторг общего со всей страной счастья и леденящие бездны одинокого отчаяния. В какой-то мере передать этот захватывающий героико-трагический динамизм уходящей эпохи удалось, пожалуй, Евгению Евтушенко в поэме “Братская ГЭС” (1965), которую только очень извращенно мыслящие люди могли счесть покушением на ленинизм.

Вероятно, когда-нибудь будут написаны “Очерки политической драматургии”. Именно так – очерки, ибо писать на эту тему систематичный учебник, научную монографию или практическое руководство – значит иссушить этот интереснейший предмет, сведя его к циничным рекомендациям и выхолостив художественную, эмоциональную суть. Если бы было время, я написал бы эту книгу сам. От египетских фараонов и римских цезарей до Парада Победы и похорон Джона Кеннеди – таков должен быть охват исторического материала. И в центре внимания — именно постановочная сторона дела в контексте художественных вкусов эпохи, а не политическое содержание и контекст: факельные шествия и “Храмы из прожекторов” на нюрнбергских съездах НСДАП, марш пленных немцев по Москве в июле 1944, срежессированные Андре Мальро в эпоху РПФ моноспектакли Шарля де Голля – все должно войти в этот капитальный обзор.

Сценарный, постановочный, а во многих случаях даже и актерский талант политика – это не рисовка, не театральщина, не самовозвеличивающая поза. Это просто стремление быть достойным великой истории своей Родины во всем – в том числе и по художественному уровню.

Когда началось неповторимое мировосприятие шестидесятых годов?

Пожалуй, еще в середине пятидесятых – с Целины. Как писал поэт, страна с удивлением растущего ребенка осматривала себя, поражаясь собственным размерам, внезапно ставшим физически доступными:

«О Россия, твои пространства

Не измерить разбегу ума,

И едва ли ты знаешь сама,

Как огромна и как прекрасна…»

В бескрайних степях юго-востока росли комсомольские зерносовхозы, строился ракетный полигон Тюра-там – будущие Байконур и Ленинск. «Город на заре» Комсомольск осваивал сверхзвуковые самолеты Павла Сухого и ракетные подлодки Николая Исанина, в Красноярске-26 достраивалось подземное царство горно-химического комбината, академик Лаврентьев создавал Новосибирский академгородок.

Мы укрощали великие сибирские реки и энергию атомного ядра, овладевали космической навигацией и грудной хирургией, создавали массовое производство пластмасс и первые серийные ЭВМ, обживали восточные угольные разрезы, Землю Франца-Иосифа и ледники Антарктиды. Через все страну, из Москвы в дальневосточный Хабаровск, легли трассы безаварийных гигантов Ту-114, – переделанных под пассажиров межконтинентальных бомбардировщиков Туполева. В 1957-м наша система скорой помощи была рекомендована Всемирной организацией здравоохранения для внедрения по всему миру, а первый в мире ленинградский сосудосшивающий аппарат произвел фурор в Королевском обществе хирургов Великобритании.

Письмом инженера-кибернетика Поливанова в «Комсомольскую правду» открылась знаменитая дискуссия физиков и лириков. Мы зачитывались Хемингуэем, Ремарком и Экзюпери, кружились в вихре Московского фестиваля и жили вечерами поэзии в Политехническом, слушали Ван Клиберна и Мишеля Леграна.

Англичане и французы, португальцы и голландцы уходили из Азии, Африки, Индокитая и Океании – и место европейских чиновников и миссионеров естественным образом занимали туземные коммунисты и наши советники. В ноябре 1960 года в Москве открылся Университет дружбы народов, — вскоре названный именем убитого лидера Конго Патриса Лумумбы, — главной задачей котрого стала подготовка коммунистически мыслящих национальных кадров. Международный отдел ЦК партии стремительно превращался в самую масштабную и эффективную из советских спецслужб. Наш остров – Куба во главе с новообращенным в коммунизм местным аристократом Фиделем Кастро Рус – появился в западном полушарии.

И кто мог тогда сказать о нашей стране как об отсталом изгое мировой цивилизации? Нет, совсем не из-за «всеслышащих ушей КГБ» невозможны были такие разговоры, а просто потому, что для них не было и не могло быть оснований: успехи страны, только что вышедшей из войны, были очевидны всем!

Наша бригантина поднимала паруса мечты – алые паруса вернувшегося к нам в те годы Александра Грина. Власть перестала психологически давить, и действительно казалось тогда, как сказал Александр Твардовский, что

«За далью – даль, за вехой – веха, за полосою – полоса, –

Нелегок путь, но ветер века – он в наши дует паруса!»

Но так только казалось. А в действительности ход нашему кораблю задавало скрытое от глаз толщами брони атомное сердце, сработанное в эпоху Сталина. Это его импульсу мы обязаны первой обнинской промышленной АЭС, носителем Р-7 «Восток» и первым спутником Сергея Королева, «Ракетой» на подводных крыльях Ростислава Алексеева, атомным ледоколом «Ленин» и, наконец, полетом Гагарина в апреле 1961-го.

Мы по-прежнему доказывали природе, миру и самим себе, что способны свершать невозможное. Только в силу хаотичности и безвкусицы, столь свойственных неповторимой индивидуальности Хрущева, очередные экстравагантные доказательства вызывали все меньше уважения и все больше страха. Достаточно вспомнить, как незадолго до подписания Московского договора 1962 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах мы «отбомбились» на Новой Земле термоядерным изделием в две с половиной тысячи Хиросим, и изумленная публика, вспоминая взрыв Тунгусского метеорита, наблюдала белые ночи на широте Москвы.

Один из самых непросвещенных персонажей своей эпохи во главе самой образованной в мире страны – эта ситуация была в чем-то страшной, а в чем-то и смешной. Чего стоят одни только рассуждения Никиты Сергеевича о проблемах половой ориентации на выставке в Манеже (1962) – думаю, старина Фрейд был бы немало озадачен глубиной вновь открывшихся взаимосвязей между детством, гомосексуализмом и загранпаспортом.

Тогда, в октябре 1964 года, наша иммунная система еще сработала – хотя и с опозданием, но надежно.

А потом... Пара поколений советских людей успела спокойно состариться, а облик размеренной и устоявшейся жизни за это время совсем не изменился. Похоже, что каждому следующему правительству нашей страны стоит специально задумываться над тем, как обеспечить достаточно динамичную смену если не декораций, то уж, во всяком случае, мизансцен.

Стала ли жизнь страны в 70-е годы действительно скучнее и однообразнее? Думаю, что нет. В нехоженой тайге росли города и ложились дороги, наши ледоколы напролом шли к Северному полюсу, наш МиГ-25, обогнав свое время минимум на десятилетие, списком бил мировые рекорды. Наша разведка проворачивала хитроумные операции с планетарными последствиями. Мы совершили почти невозможное, отстояв Вьетнам. Откуда же это нараставшее до нестерпимости, как духота перед грозой, ощущение обыденности и заурядности наших спокойных и размеренных будней?

Чем более закрытой становилась сфера высшей государственной власти, тем более пошлыми комментариями и подробностями обрастала она в общественном сознании семидесятых. Ведь молчаливое величие официоза может быть оправдано – и то не всегда! – только очевидной грандиозностью его свершений, а с этим становилось все более туго.

Как бездарно ушел в песок энтузиазм целого поколения – тех, кто ехал за туманом и за запахом тайги! Ушел в растянувшиеся на десятилетия инженерные разработки с 400-процентными накладными расходами, долгострой и незавершенку промышленных объектов («Премия» Александра Гельмана), показуху и бесчисленные компромиссы государственных комиссий (его же «Мы, нижеподписавшиеся…»), приписки и взяточничество чиновников…

Воля и инициатива поколения изошла в мещанстве, выпивках и сплетнях самиздата. И в этом, безусловно, вина Советского государства.

Несет ли государство ответственность за «лишних людей» эпохи? В каком-то смысле – безусловно, да. Хотя алкоголики и так называемые лица с отклоняющимся поведением были, есть и будут всегда, некий стохастический анализ все-таки позволяет внимательному наблюдателю отметить момент, когда векторы слишком многих судеб начинают отклоняться от желательной для государства линии развития… К сожалению, этим внимательным наблюдателем чаще оказывается не само государство, а кто-то из противостоящего ему лагеря внутри страны или вне ее. И так происходит не только у нас; иначе тема конфликта отцов и детей не стала бы одной из самых популярных в мировой литературе.

Правда, в эту эпоху в стране возникли и выросли научно-производственные суперконцерны, создатели–суверены которых получали в пятьдесят – вторую звезду Героя, а в шестьдесят – третий и последний инфаркт. Но этот локальный, ведомственный динамизм таких «государств в государстве», как это ни парадоксально, как раз и был одним из важнейших симптомов неблагополучия Государства как целого.

Каждая эпоха своим особенным, присущим только ей одной темпераментом, оставляет неизгладимый след в нашем сердце. Я вспоминаю августовский вечер, когда над огромным внезапно притихшим стадионом словно из теплых летних сумерек возникла мелодия песни:

"На трибунах

становится тише,

Тает

быстрое время чудес... "

Сидя перед телевизором в маленьком южном городке, я вдруг остро почувствовал тогда: что-то уходит – эпоха ли, страна, мое собственное детство – во всяком случае, не только Олимпиада.

"Не грусти,

оглянись на прощание,

Вспоминай эти дни,

Вспоминай!

Пожелай

исполненья желаний,

Скорой встречи друзьям

пожелай... "

Удивительный эффект присутствия наполнял сердце тревогой и грустью. В ночное небо, подсвеченная лучами прожекторов, медленно уходила огромная надувная игрушка – как символ безмятежной и разумной жизни сильной и доброй страны, – как и всякая другая Родина, отчасти выдуманной нами.

Наступали восьмидесятые годы…

THE BETTMANN ARCHIVE Страна теряла импульс, теряла катастрофически быстро. Минуло десятилетие, а мы жили в тех же домах, ездили на тех же машинах, носили ту же одежду. Те же лица были в президиумах — только президиумы все разрастались, а лица старели. Смена подходов, моделей, идей, конструкций – то, на что раньше требовались месяцы или годы - теперь отнимала пятилетки, а то и вовсе не казалась необходимой. Образ и облик жизни превращались в неизбежную данность, статичное природное окружение, для поддержания которого на первый взгляд не требовалось никаких усилий.

Из атмосферы тех лет впервые за всю советскую эпоху исчез элемент возвышенной романтики и драматической театральности, который столь же необходим для поддержания жизни нашего государства, как казна или тайная полиция. Это элемент безотчетной тревоги и ожидания подвига, предчувствия опасности и обжигающей гордости за свою страну. Лишь присутствие этого динамического начала оправдывает в нашем национальном сознании глубоко прискорбный факт существования государства со всеми его обременительными для свободы духа атрибутами. Без него наше государство на глазах оплывает, становясь в восприятии следующего поколения помесью жабы с хамелеоном, заслоняющей светлый путь прогресса.

Между прочим, именно это начало одухотворяет детски-наивный восторг перед бесчеловечностью государственного сфинкса, окрашивает в теплые тона домашнего уюта патриархально-полицейскую идиллию, расклеивает по стенам домов и ветровым стеклам усатые портреты.

Так или иначе, романтика эпохи — один из самых очевидных атрибутов достойных периодов нашей истории. Шестидесятые сумели-таки найти свою "Бригантину" — пусть и написанную в приснопамятном тридцать седьмом. Семидесятые искали и, кажется, иногда даже находили что-то на сопках, заросших багульником и в т.п. отдаленных местах. Восьмидесятые уже не смогли отыскать ничего.

Впрочем, чуть позже театральность в жизни нашего государства все-таки появилась, – правда, скорее, комического жанра: главным гарантом стабильности государства стало 4-е Главное Управление Минздрава СССР. Горбачев восполнил пробел уже кардинально, надолго заняв репертуар кремлевского театра воплощением своего плутовского романа. А дальше зрелищный элемент государственного быта стал досаждать испуганным зрителям: действие переместилось со сцены в зал, сопровождаясь то опереточным дебошем, то оцепенением подлинной трагедии.

Говорят, что мы проиграли холодную войну из-за отставания в электронике и, в решающей степени – из-за появления в США первого микропроцессора Intel. Возможно, отчасти это действительно так. При всей изобретательности конструкторов, воплотивших в нашем последнем «Эльбрусе» наиболее рациональную идеологию обработки информационных потоков и, как следствие, архитектурное совершенство системы в целом, резкое отставание в элементной базе, отраженное известным шутливым лозунгом «Да здравствуют советские микросхемы – самые большие микросхемы в мире!», ограничивало наш потолок принципиально.

Миниатюризация, гонка в микромир оказалась для радиоэлектроники вопросом гораздо более критическим, чем просто давно известное массово-габаритное совершенствование любой техники. Возможности любой вычислительной системы – будь то персональный компьютер на вашем столе или один из сотни блоков радиолокационной станции перехватчика – определяются прежде всего ее быстродействием. А число операций, производимых процессором в секунду, и зависит напрямую от размеров: ведь продолжительность каждой из них (так называемая длительность «такта») не может быть меньше, чем время прохождения тока между двумя самыми отдаленными друг от друга точками схемы…

Отставание было существенным. До поры его в какой-то степени удавалось компенсировать более рациональными схемными решениями, совершенством заложенных в ПЗУ программ, развитием исполнительных механизмов. Однако тревожные сигналы становились все более настойчивыми: если в 50–60-е годы нам функционально удавалось решать на мировом уровне все поставленные временем задачи, то к 80-м ситуация кристаллизовалась в довольно заметные пробелы и бреши. Например, неспособность наших первых «Аваксов» Ту-126 выделять воздушные цели на фоне земли привела к необходимости создавать фактически с нуля специально под эту задачу новую ЭВМ комплекса А-50!

Такая специализация, аварийная разработка под целый ряд частных задач вычислительных средств «районного масштаба», ясно свидетельствовала о главном: мы испытывали компьютерный голод, острый дефицит современных ЭВМ общего назначения. Правительство пыталось что-то сделать, закупив через третьи страны запрещенную к продаже в СССР американскую большую машину IBM-360. Мы скопировали и растиражировали ее в виде Единой серии ЭВМ (ЕС), но там уже появились суперкомпьютеры Сеймура Крея – и мы снова безнадежно и опасно отстали.

Ведь к тому времени ЭВМ уже превратилась в нового бога войны, став мозгом танков и баллистических ракет, самолетов и эсминцев, ПВО и разведки, торпед и гидроакустических комплексов. Микропроцессор же позволил Западу «интеллектуализировать» буквально все, что попадется под руку – от телефона-автомата до электробритвы, от винтовки до солдатского шлема…

Почему так произошло? Видимо, наша система, требовавшая более строгого управления (что, как мы уже говорили, отнюдь не свидетельствует о ее функциональном несовершенстве!), с блеском освоив вершины тяжелого машиностроения, не была вовремя переориентирована на тихое, неброское и непыльное производство чего-то, невидимого простым глазом. Производство, где размывается грань между умственным и физическим трудом, инженеры и рабочие меняются местами по численности, а понятие «средства производства» и вовсе из классической категории диалектики превращается в нечто эфемерное…

Нашей стихией вплоть до 80-х годов оставалась поэзия гигантских строек, конвейеров и стапелей, где в фейерверках электросварки и грохоте могучих механизмов, казалось, только и могло рождаться многотонно-мегаваттное величие Родины. Это было истинное торжество Века Энергии, одухотворенное своей неповторимой, отнюдь не надуманной и не банальной эстетикой! Дети своей истории, мы по-прежнему строили все самое большое в то время, когда уже настала пора сконцентрировать усилия на самом малом. Гигантские самосвалы БелАЗ, громадные ракетные лодки проекта 941 «Акула», известные Западу как «Тайфун», самые большие в мире самолеты – грузовик Ан-225 и бомбардировщик Ту-160, самая мощная в мире ракета «Энергия»…

Иногда тревожно становилось, впрочем, даже людям, незнакомым с сюжетом компьютерной гонки: поэтизация нашего позднего созидания, осознание величия и самодостаточности момента то и дело явно перехлестывали через край. Достаточно вспомнить балет «Ангара», прижизненный музей строительства КамАЗа или бесчисленные «золотые звенья» наших железнодорожных магистралей. Безудержная самогероизация, выспренное восхваление собственной истории — далекой и ближней, в действительности нередко прикрывали довольно очевидный факт: причины героизма лежали то в отставании бытовой инфраструктуры "Всесоюзных ударных комсомольских сроек", то в недостаточно продуманной технической политике, то в низкой культуре обращения с техникой.

Были и совсем возмутительные примеры псевдогероизма, ясно свидетельствующие о потере обществом весомой доли здравого смысла и моральных ориентиров. Летом 1972 года в результате ожогов погиб комсомолец Анатолий Мерзлов, спасший ценой своей жизни... колхозный трактор! В январе 1978 года летчик авиации Тихоокеанского флота капитан Н.С. Хацкалев попытался (с разрешения командования!) ночью совершить посадку на самолете-заправщике с отказавшим управлением, и в результате вместе со старым Ту-16 сгорел весь его экипаж...

«Не вокруг творцов нового шума – вокруг творцов новых ценностей вращается мир… Он вращается неслышно!» – писал когда-то Ницше. Создав известные всему миру и выдающиеся в своей завершенности технические монументы уходящего века – мы не почувствовали момента, когда сам этот жанр стал стремительно устаревать.

И все же, мне кажется, критическая проблема элементной базы электроники – отнюдь не самое сложное, с чем сталкивался СССР за свою нелегкую историю.

Вспомним хотя бы конец пятидесятых, когда при всех известных миру успехах королёвской ракетной эпопеи на боевом дежурстве в СССР могло реально стоять не более одного–двух межконтинентальных носителей Р-7 «Восток» – и те на огромных стартовых столах, открытых любым превентивным ударам. Эти ракеты требовали всего лишь завода по производству жидкого кислорода поблизости от места пуска… Уже десять лет обладая атомной бомбой, мы все еще оставались беззащитными перед США!

Мы торопились. Спешили освоить массовое производство компактных и практичных ракет Михаила Кузьмича Янгеля – и 24 октября 1960 года поплатились за эту спешку пожаром на 10-й площадке казахстанского полигона, унесшим жизни 126 человек во главе с первым главкомом ракетных войск маршалом Неделиным. Спешили вывести в боевой поход К–19, первую атомную ракетную подлодку проекта 658 – и за это тоже расплатились человеческими жизнями при первой атомной аварии в открытом океане 4 июля 1961 года.

Мы знали тогда, что Штаты создают «Валькирию» – чудовищного вида сверхбомбардировщик со скоростью в три звука, – и тоже торопились с ответом. Каких-то полтора десятка лет прошло после самой разрушительной в истории войны, а мы сумели отразить и этот вызов. В год нашего космического триумфа над трибунами Тушина прошел М-50 – страшноватый двухсотпятидесятитонный монстр, автоматизированный до экипажа из двух человек и – впервые! – целиком разработанный с помощью ЭВМ.

А для перехвата «Валькирий» и «Б-52» на дальних подступах к территории страны была воплощена в металле абсолютно оригинальная идея – тяжелый (размером с бомбардировщик!) барражирующий перехватчик, способный самостоятельно обнаруживать, сопровождать и поражать цели ракетами с дальних дистанций. Мы упорно работали над этим проектом, начав с неудачного Ла-250 (1951–1956), двадцать лет доводя Ту-128 (1958–1979), чтобы, наконец, создать бесподобный МиГ-31 (1979), способный сверху уничтожать все, что летает – от вертолетов до крылатых ракет…

Так вот: в годы Горбачева мы, похоже, проиграли ту игру нервов на лобовое столкновение, в которой были сильны летчики Великой Отечественной. Помните, когда один самолет шел в лобовую атаку на другой? Проигрывал тот, кто в последний момент уходил со смертельной траектории, подставляясь под кинжальный огонь победителя.

Примерно так и получилось с нашим последним руководством. Напуганные снижением привычно высоких темпов роста, падением цен на нефть, пробуксовкой в Афганистане, нелепой фантасмагорией рейгановской СОИ, а более всего – собственным неверием в силы своей страны, тайно презиравшие вскормивший и воспитавший их общественный строй, они просто не выдержали испытания Временем.

Мы действительно имели все атрибуты стагнации, столкнулись со всеми теми проблемами, которыми одолеваемо любое стабильное общество в достаточно развитой стране. Экономический застой, коррупция, рост числа разочарованных, маргинализация молодежи, конфликты отцов и детей, наконец, неудачная колониальная война. Болезнь эта стара как мир, и дальнейшая судьба дряхлеющей державы зависит прежде всего от состояния ее иммунной системы, от воли и энергии тех, кто способен влить в нее свежую кровь. "Сохранять — значит поддерживать и переделывать!" — сказал когда-то премьер могущественной викторианской империи Бенджамин Дизраэли (1804-1881).

В азартной игре с Временем побеждает тот, кто способен безошибочно отличать главное от второстепенного, превращать злых демонов прошлого в безобидных домовых, уловив дух времени — не раболепствовать перед ним, наконец, ясно видеть контуры будущего и — на их фоне — границы собственной страны.

И в том, что у нас все произошло именно так, виноваты прежде всего мы сами.

• • •

Где же точка отсчета нашего развала, когда это началось? В какой момент в теле благополучной и сильной страны начинают появляться трещины, сливающиеся в огромные разломы, рвущие на части общество и государство? Как увидеть их, как предугадать их появление? Какая сверхъестественная сила может убедить людей думать об опасности краха и спада тогда, когда все факты и настроения свидетельствуют о подъеме?... Далее

 

© К.М. Лебединский, 2005

 

Голландец Johan Huizinga (1872-1945) — один из виднейших историков ХХ века. Его "Осень средневековья", прочитанная на рубеже 1980-1990-х годов, породила у меня острое желание написать что-то подобное о советской эпохе, раскрыв ее дух через бесчисленное множество больших и малых проявлений, знакомых мне в различной степени — от медицины и авиатехники до литературоведения и кино. Все, что я успел пока сделать в этом плане — далекий от завершения "Словарь советского языка"...

Книги Игоря Дроговоза — явление типическое, но в своем роде и уникальное. Такого презрения и ненависти к своей собственной стране мне не приходилось видеть даже у подлинных мэтров антисоветизма; там создается хотя бы видимость объективности. Этот же автор, наивно считая поршневые самолеты В-36 реактивными, допуская повторы и грамматические ошибки, заимствуя для своих обложек фотографии с копирайтами фирмы "Боинг", безупречен только в одном — в своей незавидной идеологии!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Полный размер

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Вениамин Александрович Каверин (1902-1989)

Pierre Teilhard de Chardin (1881-1955)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К.П. Орловский

Михаил Ефимович Кольцов (Фридлянд, 1898-1940) - советский журналист, брат художника-карикатуриста Бориса Ефимова. Подобно многим участникам испанских событий, репрессирован, реабилитирован посмертно.

 

 

 

 

 

 

 

Книга Б.Н. Ковалева дает редкое обилие материала для размышлений по поводу масштабов пятой колонны в СССР в прошлом, настоящем и будущем.

 

 

 

 

 

Николай Семенович Тихонов (1896-1979)

 

 

 

 

 

Книга Дж. Моссе "Нацизм и культура" — своего рода антология гитлеровских идеологических изысков во всем их псевдомонумен-тальном убожестве. В СССР эта тема была, пожалуй, раскрыта Михаилом Ильичем Роммом (фото внизу) в его знаменитом фильме "Обыкновенный фашизм" (1966).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Antoine Marie Roger de Saint-Exupery (1900-1944)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Знаменитый боевой железнодорожный ракетный комплекс (БЖРК) — одно из советских военно-технических чудес. Состав из обычных на вид белых рефрижераторных секций и зеленых пассажирских вагонов способен с любой точки маршрута осуществить залп тремя межконти-нентальными баллистическими ракетами. Сейчас, по договору с США, эти составы стоят на приколе только на известных противнику базах...

Почему-то только в таком странном ракурсе (фото с домодедовского парада 1967 года) гражданам СССР разрешалось лицезреть наш супер-истребитель МиГ-25 — и то под псевдонимом "всепогодный истребитель-перехватчик"...

 

 

 

 

 

Ставленник США, поклонник Гитлера и чилийский фюрер — генерал-капитан Августо Пиночет — долгое время был (и не только для нас в "бывшем СССР"!) воплощением наиболее темных сил этого мира. И лишь коллективное помешательство перестройки, а затем умственное оскудение всех последующих лет позволяют кое-кому провозглашать это международное пугало примером "динамичного, эффективного лидера"...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Патрис Лумумба (1925-1961)

Фидель Кастро

Сергей Павлович Королев (1906-1966)

 

Комментарии на злобу дня
Page with essential information in English
Свежие и обновленные материалы сайта