HomePage
Карта сайта
Как со мной связаться?
Отправить мне E-mail
Анкетные данные автора
Кафедра анестезиологии и реаниматологии СПб МАПО
Специализация автора
Профессиональное увлечение автора
Научные публикации автора
Личный политический опыт автора
Культура, язык, история СССР
Технические идеи, до окторых пока не дошли руки
Кое-что о Лебединских...

P.S.

Лица и годы

(почти лирическое отступление)

Бывают времена, когда преуспевать – неприлично. Для личной судьбы отдельного человека это непреодолимое чувство стыда, естественно, может иметь самые печальные последствия…

Общепринятое разделение «работы» и «личной жизни» почему-то всегда удивляло и смешило меня. В самом деле, разве твоя работа – это не личные переживания, надежды, постоянные потери и обретения? Поэтому, надеюсь, читатель простит меня за осознаное неразличение этих понятий.

Годы работы, связанной с Всесоюзным студенческим Форумом, остались в моей памяти как непрерывная череда командировок в Москву – всего их было ровно 33. Иногда приезжал домой только на выходные.

Оттуда, из московских командировок, это неповторимое ощущение мягко набирающего скорость поезда, без которого раз познавшему его так трудно обходиться в жизни. Оно искупает все – непроходимую усталость «многоэтажных» дней, жесткость правил и сроков, пугающий объем незнакомых задач… Чувство движения, которое то уютно вжимает тебя в спинку кресла, то ускоряется так, что разом выбивает все гироскопы твоей головы, ничем не заменимое чувство для человека действия – или, если хотите, карьериста.

Фотохроника ТАСС, ноябрь 1989 г. В памяти остались лица моих коллег и друзей, вместе с которыми было сделано многое, что казалось нам тогда важным и полезным. И хотя наши «локальные» успехи были почти целиком перечеркнуты последовавшим вскоре распадом страны, я по-прежнему очень высокого мнения о них – об Андрее Золотухине и Саше Волокитине из Воронежа, о Сергее Власенко из Львова и Викторе Бутке из Днепропетровска, ленинградце Мише Великосельском и многих других представителях подлинной элиты студенчества СССР, с кем мне посчастливилось познакомиться в те незабываемые годы. Конечно, все мы были очень разными — и по характеру, и по взглядам. Но, мне кажется, в нас было тогда главное: готовность, если потребуется, бескорыстно и инициативно работать для своей единой (тогда!) Родины. Вдвойне жаль, что не потребовалось.

На этом снимке — Московский дворец молодежи в ноябре 1989 года, в дни заседаний Форума.

Неинтересно, да и нет смысла рассказывать обо всех «высоких» знакомствах. И все-таки нескольких людей я должен выделить из ряда крупных руководителей, партработников и ученых, которых узнал за это время.

Из высшего эшелона нашей тогдашней власти мое внимание с первой встречи привлек Николай Иванович Рыжков, в то время Председатель Совета Министров СССР. Собственно, и внимание привлек по констрасту – тем, что в длинной череде сановных лиц резко выделялся нормальным стилем поведения и речи, живостью и непосредственностью реакций. Достаточно сказать, что по прибытии во Дворец молодежи он разделся самостоятельно (Горбачева раздевал небезызвестный Володя, генерал-майор Медведев из 9-го главка КГБ), закинул пальто и шапку на вешалку и сразу активно приступил к знакомству с присутствующими. Еще до начала заседания, сидя со мною в зале, он успел обсудить узел обострявшихся проблем, связанных на тот момент с семипалатинским полигоном.

Мне было приятно, что во время выступления Горбачева я помог Н.И. разобраться с некоторыми вопросами в записках из зала: он, не стесняясь, подробно расспрашивал меня о неясных для него темах. Потом мы договорились, что я буду просто писать очень краткую справку по теме, если она мне знакома лучше, прямо на записке с вопросом. На снимке — как всегда, вдохновенное начало горбачевского выступления, момент за несколько минут до того, как Рыжкову принесли эти записки и мы с ним начали их разбирать.

Н.И. Рыжков Фотохроника ТАСС, 15 ноября 1989 г. Приятно и то, что я не разочаровался в нем, прочтя летом 1992-го его книгу «Перестройка: история предательств». Безусловно, я не могу оценивать его воспоминания об этом тяжелом времени с точки зрения политической фактографии – слишком уж разная у нас осведомленность. Но в политическом и эмоциональном восприятии перестройки, ее хода и ее итогов, в человеческой оценке личности Горбачева я солидарен с Николаем Ивановичем.

Маршала Советского Союза Сергея Федоровича Ахромеева я видел всего один раз – на заседании Политбюро. Запомнился смешной эпизод: подполковник в форме КГБ, выносивший из приемной перед залом заседаний поднос с пустыми бутылками из-под "Пепси" и "Боржоми", столкнулся с маршалом в дверях лицом к лицу. Руки были заняты, на голове не было фуражки, и вместо отдания чести получилось только вытягивание по стойке «смирно» с подносом в руках, сопровождавшееся предательски громким звоном бутылок. Здесь я и обратил внимание на необычную для военного очень мягкую реакцию этого пожилого сухощавого человека на все, что он видел и о чем говорилось вокруг.

Дальше — всего лишь обмен несколькими словами в ожидании вызова в зал заседаний: маршал приехал на обсуждение совсем другого, не "нашего" вопроса. Но изредка бывает так, что мимолетная встреча дает вполне ясное ощущение достоинства и порядочности собеседника. Случай с Ахромеевым – из этого числа.

И все же самое яркое впечатление среди моих московских встреч оставило общение с другим человеком.

На моем столе часто лежит его книга – первый в нашей стране учебник системного анализа. Профессор Феликс Иванович Перегудов, первый заместитель председателя Гособразования СССР, закончил Томский политехнический в 1953 году. Еще в студенчестве он занялся отвлеченной, казалось бы, проблемой — радиолокацией метеоритных следов. Опыт создания мощных локаторов, способных обнаруживать высотные скоростные цели, естественным образом привел его к оборонным разработкам, принципиально важным для выживания нашей страны. Это были первые работы в области пассивных РЛС дальнего действия дециметрового и метрового диапазона, предназначенных прежде всего для систем раннего предупреждения о ракетном нападении.

Именно здесь впервые ярко проявился его талант конструктора и организатора. В тридцать лет он – начальник специального конструкторского бюро. В тридцать пять, став директором Томского радиотехнического завода, был наказан за хозяйственную инициативу – кажется, построил жилье для сотрудников не по той статье бюджета. Так или иначе, с 1970 года и вплоть до назначения в 84-м на свой первый московский пост, Перегудов снова в высшей школе – в Томском институте автоматизированных систем управления и радиоэлектроники (ТИАСУР, в котором в те годы учились родители моей жены); в 80-м защищает докторскую, в 81-м становится ректором. Между прочим, в 1973-1980 гг. он — руководитель разработки совершенно новаторского проекта: автоматизированной системы управления народным хозяйством Томской области, в создании которой участвовали тогда кибернетики и системщики, экономисты, социологи и психологи.

Дальнейшая московская траектория – полностью в руководстве высшим образованием РСФСР, а затем и Союза. К моменту, когда я узнал Ф.И. в качестве одного из сопредседателей подготовительного комитета Форума, он в ранге министра СССР был первым заместителем председателя Госкомитета СССР по народному образованию Г.А. Ягодина.

За этой внешней картиной была и еще одна, скрытая сюжетная линия. Радиоэлектроника – одна из самых естественных и благодатных почв для так называемой общей теории систем, и Перегудов активно занимался этой относительно новой для нас обобощающей отраслью знания, прилагая ее к текущим проблемам науки, образования и общества. Считая системный анализ прикладной диалектикой, он понимал диалектику совсем не так, как те, кто, по Артамонову, "процветал на благодатной ниве соответствующих наук". Он действительно оказался одним из пионеров системного движения в СССР, а в результате долголетней и активной преподовательской деятельности многие его идеи до сих пор вдохновляют многочисленных учеников и сотрудников Феликса Ивановича. Недавно узнал, что создан "Фонд Перегудова", с двумя руководителями которого — преподавателем из Томска, учеником Ф.И. Игорем Давидовичем Блаттом и профессором-социологом Анатолием Александровичем Овсянниковым — я знаком по своей московской эпопее.

Полностью лишенный внешней эффектности (как, кстати, и все его ближнее окружение!), Феликс Иванович остался в памяти человеком доброжелательным, умным и спокойным. И хотя он сам никогда не скрывал давней дружбы со своим земляком и даже покровителем Е.К. Лигачевым, в его собственных взглядах и позициях я никогда не видел ни аксиом, ни плакатности.

В тот вечер я пришел к нему на Люсиновскую, 51 обсудить какие-то текущие дела по так называемому «студенческому движению». И неожиданно был вовлечен в разговор о чем-то гораздо более общем и важном.

— За все годы нараставшего кризиса Власть ни разу не предприняла попытки развернутого анализа ситуации, – говорил тогда Феликс Иванович. — Сегодня мы разрушаем Систему, не имея правдоподобной программы ее реконструкции. Уже в значительной мере утрачена управляемость: лица, принимающие решения, скорее встали на службу стихийным процессам, нежели стремятся направлять ход событий.

Нет, не утверждения автаркии – наоборот, вхождения в мир, но вхождения с собственным лицом, собственным умом и собственными целями – вот чего настоятельно требует от нас время. Открытость европейской (как, впрочем, и любой иной!) цивилизации означает не истерическое уничижение собственного «я», а его обогащение новыми гранями, идеями, планами, – как это уже не раз было в те эпохи нашего пути, которые были освещены государственным разумом. Ведь и сам наш путь – это в гораздо большей степени продукт европейской цивилизации, чем мы обычно привыкли думать. И в подтверждение этой мысли он подарил мне пачку только что вышедших под его редакцией сборников «Искусство и наука системной практики» – материалов очередного симпозиума IIASA в австрийском Лаксенбурге.

Он не переступил в тот вечер грани дозволеннного человеку его звания. У него хватило такта, сказав все, не ставить меня при этом в неловкое положение, а у меня, никогда не скрывавшего прокоммунистических симпатий, не было резона пытать столь откровенного собеседника прямыми вопросами.

...После того памятного разговора он предложил отвезти меня в «Россию» – якобы было по пути. Навстречу нам мчалась, сияя разноцветными огнями, Большая Полянка. Эти ли странные отблески, сумма впечатлений от беседы, или усталое выражение и бледность его живого лица были причиной – но именно в тот момент я впервые остро и ясно пережил ощущение, которое потом будет неоднократно посещать меня в профессиональной жизни. Ему не вернуться из полета – потом я стану мысленно называть это так.

Он умер через пару месяцев, в ночь на 30 декабря 1990 года, в вагоне «Красной стрелы». Когда-то в детстве, читая биографии, я всегда очень жалел тех, кто ушел из жизни в 1941–1945 гг., не дожив до Победы. Зная Феликса Ивановича, думаю, это было его счастьем – не дожить до окончательного распада нашей общей Родины.

Сегодня В.П. Денисов, его коллега по работе в 1954-1966 гг., пишет о Перегудове:

"Феликс Иванович был убежденным коммунистом. Следовать нормам коммунистической морали для него было совершенно естественно. На вопрос "Зачем ты вступил в партию?" Ф.И. ответил не задумываясь: "Отец мой был коммунистом, мать моя коммунистка и я буду коммунистом ".

Для нас, его беспартийного окружения, и для многих других, он был в те годы образцом бескорыстного служения коммунистической идее. Егор Кузьмич Лигачев, по словам Феликса Ивановича — его "крестный отец", просто не мог не продвигать по служебной лестнице такого талантливого руководителя и убежденного коммуниста.

Феликс Иванович начал свою научную деятельность с изучения метеоров, — маленьких небесных тел, которые, врезаясь с огромной скоростью в атмосферу Земли, быстро сгорают, оставляя за собой яркий ионизированный след. Его жизнь подобна метеору."

Борис Карлович Пуго – едва ли не самый интеллигентный человек из всех встреченных мной в ЦК. Я немного общался с ним, но впечатление осталось очень ясное: совершенно правильная русская речь (редкость, наиболее часто встречающаяся у тех, для кого наш язык является не вполне родным!), дружелюбная манера вести разговор, со вкусом выдержанная мимика. Ни начальнического амикошонства, ни напыщенности, ни суетливой любезности. me il faut, как говорили об этом когда-то.

Правда, будучи, наверно, неплохим руководителем, он совсем не был политиком. Вспоминаю полсуживший поводом для нашей встречи визит в Калинин (родина Пуго), когда он, к моему изумлению, обнаружил полную беспомощность перед лицом самых простых вопросов – правда, в довольно агрессивной университетской аудитории.

Больше всех, впрочем, отличился в тот вечер первый секретарь Калининского обкома КПСС Татарчук. Когда какой-то политически возбужденный преподаватель университета – невысокий человек средних лет – стал «от лица тверской интеллигенции» забрасывать Пуго резкими вопросами, Татарчук произнес следующую фразу, поистине достойную внесения в цитатники: «Мы тут все интеллигенция, и ты у нас, Юрий Николаич, интеллигент, и мы тебя очень уважаем…»

Как обычно на подобных диспутах, я активно записывал свои соображения и оценки. Но когда на мой блокнот из-за плеча стал «наплывать» телеоператор «Взгляда», я из духа противоречия стал писать по-английски. Так и остались мои впечатления от Пуго, Татарчука и калининского университета зафиксированными не на родном языке – отчего они много потеряли.

А Пуго мне действительно жаль: далеко не для всех исполнителей посредственно сыгранная чужая роль заканчивается столь трагичным финалом…

Почему нет желания писать о многочисленных впечатлениях от встреч с Горбачевым? Причина предельно проста – неинтересно, даже в деталях.

Приведу пример: наше первое знакомство в присутствии свиты – целого сонма членов и кандидатов в члены.

– Сам-то откуда? – спросил он меня, подавая руку. И мгновенно отреагировал на мой ответ:

– Вот, правильно, снова Питер все берет в свои руки. К Ленину возвращаемся!

Самым поразительным в этом эпизоде была реакция обступивших нас полутора десятков солидных мужчин.

– К Ленину, к Ленину! – начали бодро пересмеиваться они.

Если бы это не было так, мне было бы трудно в это поверить…

С Горбачевым, пожалуй, как ни с одним другим представителем власти, я почему-то очень остро чувствовал культурный разрыв (хотя он отнюдь не был наименее просвещенным из тех, с кем мне приходилось встречаться). Изумляла бессодержательность его речи, даже в ответ на простой прямой вопрос. Сейчас я склонен видеть в этом не дипломатическое умение «закрываться» от собеседника, как казалось мне тогда и как трактуют это свойство люди из его ближайшего окружения, а просто отсутствие дисциплины ума. Многое коробило— особенно манера обращаться на «ты» к малознакомым людям, в том числе и старше себя. Подобно привычке считать привилегированным место рядом с водителем, как непременно отметил бы сноб Артамонов, это сразу выдает происхождение и социокультурный фон персонажа…

Горбачев на трибуне Всесоюзного студенческого форума, ноябрь 1989 года Единственный фактор, который «изнутри» оживлял для меня общение с Горбачевым – это игра воображения вокруг факта личного контакта генсека со своим тайным обожателем Дмитрием Васильевичем. По свидетельству моих московских друзей, не подозревавших об этой странной коллизии, было несколько отдельных мгновений, когда моя мимика не совсем отвечала высокой ответственности момента. Но в целом – все было вполне на уровне.

На этом снимке — Горбачев, выступающий на Всесоюзном студенческом форуме. Как всегда, велеречив и суесловен, с привычной маской, — органично сочетающей озабоченность и открытость. Как всегда, безудержно импровизируя, он уходил от ответов на любые конкретные вопросы, что в ироничной студенческой аудитории вызывало особенно резкое раздражение.

Подобно последнему германскому кайзеру Вильгельму, он хотел быть новорожденным на каждых крестинах, женихом на каждой свадьбе и покойным на каждых похоронах. К сожалению, в отличие от Вильгельма, Горбачеву это почти удалось: сегодня этот "политик и интеллектуал", как он сам себя квалифицировал, с неизменным успехом рекламирует настоящее немецкое пиво и австрийские железные дороги...

Жгучий вопрос для многих — был ли Горбачев целенаправленным разрушителем советского строя, как он сам заявил об этом недавно в Стамбульском университете, или просто в силу неспособности не справился с ситуацией?

Я много раз, в том числе и с близкого расстояния, с изумлением наблюдал за логикой развития его мысли и действий. Думаю, он просто из тех людей, у которых цель, постоянно меняясь, в каждый данный момент формируется под давлением внешних обстоятельств, — точнее, по мере дрейфа в их потоке. Как известно, с обстоятельствами (в том числе и созданными собственными руками!) он большей частью действительно не справлялся. А потому провести четкую грань между оценками друга нашей семьи — профессора истории из Амхерста в Массачусетсе ("—He is a traitor, for sure!") и многократно цитированных прессой ставропольских земляков ("—Эх, не будет толку от нашего Мишки!...") в самом деле не так уж легко. "— Ну, вы знаете, это диалектика..."

И если общедоступным свидетельством культурного и интеллектуального уровня М.С. являются его скетчи-монологи — благодатная почва для всяческих пародий, — то воспоминания и судьбы многочисленных сподвижников и попутчиков позволяют с уверенностью утверждать: Горбачева нельзя считать ни верным, ни добросовестным, ни доброжелательным человеком.

1993 год: почетный доктор некоего университета - западного, конечно... К общению с "духовным отцом" перестройки А.Н. Яковлевым я, надо признаться, никогда не стремился — хотя такие возможности и желания у моих коллег-студентов были. Мне вполне хватило характерного эпизода на заседании Политбюро, посвященном итогам Форума.

Отвечая на один из вопросов, по-моему, Горбачева, касающийся проблемы преподавания в ВУЗах общественных наук, я внезапно увидел прямо перед собой искаженное лицо Яковлева, который до того спокойно сидел, повернувшись спиной к столику с микрофонами. По-видимому, я сказал нечто, резко не устраивавшее его или не соответствовавшее тому, что, по его представлению, мог и должен был говорить студент — но выражение его лица было совершенно невообразимым. Наиболее точно, пожалуй, — озлобленно-изумленным, без всякого намека на соблюдение внешних приличий.

Должен при этом заметить, что сказанное мной вовсе не отличалось какой-то крайней "идейностью" — помнится, я говорил что-то о необходимости укрепить и модернизировать методологическую роль того, что называлось тогда общественными науками, в формировании профессионального мировоззрения специалиста.

Между прочим, другой апостол перестройки — Шеварднадзе, не в пример лучше владеющий собой — все это время смотрел на окружающий мир и на меня в том числе таким беззащитно-открытым взглядом ягненка, что я даже избрал его в качестве "целевого слушателя", делая свое краткое (всего 12 минут!) сообщение.

Что еще запомнилось из этого заседания? О Сергее Федоровиче Ахромееве уже писал выше. Еще — смысловая и грамматическая беспомощность некоторых (к сожалению, большинства!) членов Политбюро в формулировании собственного мнения (правда, теперь уже не помню — может, кто-то из них и был тогда еще кандидатом в члены!). Безликие мысли, неряшливо облеченные в безликие слова — и зачем только, думал я, нужно было брать слово? К сожалению, на заседании не присутствовал Н.И. Рыжков — он был в какой-то командировке.

И все это — за тремя кордонами из милиции и КГБ, один из которых обнаружил какую-то непонятную неисправность в моем паспорте: якобы в документе, выданном одним отделением милиции, стояла печать другого... Не помню, кто был автором шутки, что в ЦРУ очень торопились, когда выправляли мне этот Ausweis — но все это, действительно, не помешало пропустить меня туда, куда мы направлялись.

Забавный эпизод вспоминается в связи с одной из кремлевских встреч, кажется, осенью 1990 года. Ожидая возможности кратко переговорить с Н.И. Рыжковым, я остановился в проходе между столом заседаний и стеной, когда внезапно получил сильный толчок в спину. Не сомневаясь, что кто-то из моих товарищей решил таким образом выразить недовольство по поводу перекрытого мною пути, я быстро обернулся, на ходу приняв позу для шуточной контратаки.

Каково же было мое изумление, когда вместо приятеля-студента я увидел перед собой секретаря ЦК КПСС Александра Сергеевича Дзасохова. Понимая, что мне явно не за что извиняться, я засмеялся и поздоровался. Надо отдать должное моему визави: быстро оценив ситуацию и изменившись в лице, он извинился и с достоинством проследовал своей дорогой. И хотя с Дзасоховым мы позже встречались на идеологической комиссии ЦК совсем в другом контексте, у меня остался какой-то неприятный осадок.

А еще – были бесконечные поезда и гостиницы, а значит — бесконечная череда самых разных лиц. Раньше жизнь не так уж часто сводила меня с людьми другого круга, зато годы московских командировок с лихвой заполнили этот пробел.

Самым интересным и неожиданным для меня самого было то, что через некоторое время я начал находить удовольствие в этих ночных разговорах. Если бы в десятом классе кто-то сказал мне, что лет через пять я буду с неподдельным интересом (и в ущерб своему сну!) слушать жалобы на жизненные и производственные проблемы директора обувной фабрики из маленького провинциального городка или обсуждать стратегию развития гибких автоматизированных производств в системе МОМ с двумя конструкторами «Южмаша» – я бы точно не поверил. Но все это тоже незабываемо, потому что именно тогда у меня впервые сложилось ясное ощущение личной причастности к Целому какого-то совсем иного, незнакомого мне и уже потому влекущего масштаба...

Разговоры, действительно, были самые разные. Коммерческий директор советско-немецкого СП (помните еще такую аббревиатуру?) из Казахстана рассказывал о своем пути в науке и только зарождавшемся тогда предпринимательстве. Юрист из Ленинграда вспомнила о своем детском письме Сталину, после которого их семье вернули потерянную в блокаду квартиру. Объездивший полмира старый геолог запомнился удивительным пейзажным рассказом об одном туманном утре в сибирской тайге, где в конце тридцатых он, будучи заключенным, строил железную дорогу. Флотский политработник вспоминал разминирование наших кораблей в порту Луанды, конструктор из Минска объяснял мне, что такое накладные расходы и почему они не позволяют нам добиться экономической эффективности разработок новой техники. Удивительная, многомерная в пространстве и времени панорама жизни великой страны, ее великих достижений и великих печалей складывалась в грандиозную и тревожную мозаику.

Как-то, возвращаясь в Ленинград дневным экспрессом «Аврора», я разговорился в дороге с молодым инженером, кажется, из НПО «Красный Октябрь». Именно от него я впервые узнал о том, как именно проистекает процесс транспортировки физического тела нашего генсека–президента по стране и миру. Так называемый «Президентский самолет» – обычно Ил-62 в варианте «Салон» – прикрывается в полете истребителями по всем возможным плоскостям атаки, в том числе от ракет «земля–воздух». А ведь кроме этого самолета летят еще транспортные Илы-76, задача которых – заблаговременная переброска на аэродром посадки многочисленной охраны Первого лица и его бронированных ЗИЛов — весом по 4,5 тонны каждый.

Процесс перевозки не всегда протекал гладко. В семидесятые годы один из оперативных дежурных КГБ СССР расплатился званием и карьерой за невыполнение приказа первого зампреда Комитета генерала армии Цинева уничтожить какой-то аэроклубовский самолетик, приблудившийся в освобожденном для Брежнева воздушном коридоре.

Еще об одном затруднении я узнал из книги Н.И. Рыжкова. Когда Горбачев должен быть прилететь в разрушенную землетрясением Армению, начальник девятого главка КГБ Плеханов позвонил Рыжкову, чтобы уточнить, сможет ли аэродром с растрескавшейся от толчков полосой принять тяжелые Илы с лимузинами…

Что осталось мне сегодня от весьма специфического опыта тех лет?

Осталось реалистичное видение и понимание механизмов, сцепляющих между собой шестеренки государственной машины. Впрочем, и государство уже совсем другое, и «машина» его приобрела совсем иные очертания и размеры — как ни странно, гораздо более прихотливые и громоздкие.

Остался определенный алгоритм оценки административной ситуации, привычка видеть ее смысловые узлы и твердое правило, независимо от собственных возможностей и полномочий, никогда "не срывать резьбу".

Осталось ясное представление о том, сколь эфемерны и ничтожны могут быть подчас реальные пружины и мотивы того или иного решения — не в пример тому, что потом напишут об этом политологи и историки. Однако эти пружины и мотивы все-таки соразмерны масштабу действующих лиц, точнее, масштабу личностей.

Остался навык писания аналитических и служебных записок руководству. Правда, мои сегодняшние – куда более скромные, но достойные! – адресаты большей частью незнакомы с тонкой спецификой стилей «большого» и «малого» ЦК, Совмина или советских компетентных органов, а потому не всегда могут по достоинству оценить те или иные стилистические изыски. Но дело Артамонова живет…

Я видел, как пишутся важные политические доклады – те, на которых вдумчивые современники и будущие исследователи должны строить далеко идущие выводы. А главное, кто их пишет, какую глубину мысли вкладывают они в творческий процесс и какими ассоциациями и тирадами (по адресу как докладчика, так и аудитории!) этот процесс сопровождается.

В этом своеобразном кругу речеписцев (англ. Speechwriters) особой доблестью считается, мгновенно уловив настроения Первого лица, тотчас положить их на бумагу самым естественным и убежденным образом. Подобным талантом, в частности, славился многолетний референт нескольких поколений советских лидеров Георгий Хосроевич Шахназаров – крупный авторитет на благодатной ниве, как писал об этом Артамонов.

Почему в «постсоветские» годы я не занимался прямой оппозиционной деятельностью? Есть много причин. С одной стороны, моя повседневная работа в таком изобилии предоставляла острые ощущения и требовала такой безраздельной отдачи, что представить себе какое-то серьезное добавление к ней было трудно: приходилось выбирать. С другой стороны, на своем рабочем месте я почти каждый день чувствовал себя оппозиционером – поскольку работа эта и состояла в том, чтобы грести против течения в расслаивающемся обществе, наполненном страхом и ненавистью, где человеческая жизнь каждый день все ниже падала в цене. Нам нередко сообщали эту цену – иногда по отдельности на взрослого, старика и ребенка! – на наших планерках, производственных совещаниях и научных конференциях. Наконец, сдача всех ступеней госэкзаменов на право по-настоящему самостоятельной работы в своей области практически полностью заняла у меня все это время (а я их сдал относительно быстро!).

Работа… Все годы после Форума, после распада моей Родины были до отказа заполнены ею. Даже фактическое отсутствие отпусков – без всякой рисовки! – доставляло мне удовольствие. Работа заметно изменила меня – вполне домашнего мальчика, никогда осознанно не стремившегося к риску и по какой-то чисто умозрительной причине выбравшего именно эту довольно специфическую область деятельности. Появились способность быстро ориентироваться в обстановке, не теряться, идти до конца и – как бы это назвать? – вкус к борьбе с объективными обстоятельствами.

С чем можно это сравнить? По уровню опасности, напряжению, временнóму ритму – с летной работой (что, кстати, подтверждают сравнительные исследования психологов и все более частые заимствования из авиационных регламентов в творчестве моих коллег). Взлет – посадка, взлет – посадка, снова взлет… Здесь – главные неприятности: переходные, неустойчивые режимы наиболее опасны для любой системы. На первый (но только на первый!) взгляд у нас более опасен взлет: именно здесь чаще всего от мгновенного непонимания происходящего за секунду прилипает к спине легкая ткань костюма, а от усилия и собственного адреналина потом еще долго дрожат руки. Понимание опасностей посадки приходит с опытом, да и то лишь в том случае, если на твоей приборной доске есть что-нибудь помоложе пятидесятых годов. Слепой полет – когда только по показаниям приборов определяешь, удается ли тебе еще держаться в воздухе или уже происходит катастрофа. Иногда в полете меняемся: взлетали одни – сажают другие, на особо сложные задания сразу идем расширенным составом, попутно обучая новичков: за штурвалом – учлет, рядом – командиры и инструкторы (так учил меня и мой наставник). Обязательные разборы полетов, анализ катастроф, аварий и летных происшествий – служебные записки, заключения, доклады на комиссиях. Но самое удивительное – неизменно сдавая на «пятерки» теорию, практику и материальную часть, я только через три-четыре года ежедневных полетов утратил ощущение чуда от каждой штатной посадки.

И все-таки главная причина моего неучастия в политике страшного десятилетия девяностых заключается не в этом. Я не чувствовал себя в полной мере солидарным ни с одной из оппозиционных сил «постсоветского пространства»: мне были непонятны истерика одних, национализм вторых, заигрывания с церковью третьих. Сформировалось типичное самоощущение "эмигранта во времени", для описания которого лучше всего подходит, наверно, баллада Франсуа Вийона, написанная когда-то для поэтического турнира герцога Шарля Орлеанского:

От жажды умираю над ручьем,

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошел, везде мой дом,

Чужбина мне – страна моя родная…

Предлагавшиеся альтернативы казались ложными и надуманными: мне предлагали выбор между черным, белым и красным, и, хотя последнее мне всегда нравилось больше, я стремился к разумному и ясному… Вот простой, хорошо всем знакомый пример: вместо сегодняшней России Остапа Бендера "патриотическая оппозиция" зовет нас в Россию Победоносцева, Иоанна Кронштадтского и адмирала Колчака. А мне хотелось бы жить в стране Чернышевского и Герцена, Павлова и Жуковского, Курчатова и Королева.

И, возможно, самое важное: ни за одной из оппозиционных сил я не чувствовал того неброского общекультурного базиса, который в сплаве с эмоциональным порывом только и мог бы массово увлечь образованные слои советских людей. Сегодня очевидно: эффективный коммунист будущего будет в основном оперировать цитатами не из Маркса, Энгельса и Ленина, а скорее из Френсиса Бэкона и Томаса Джефферсона, Норберта Винера или Людвига фон Берталанфи. В силу того обстоятельства, что идеология социализма и коммунизма действительно представляет собой логическое следствие всей европейской рационалистической традиции, закономерный шаг на этом пути к свету из глубины Dark Ages.

Впрочем, и здесь нет ничего нового: мой антисоветски настроенный дед в ответ на очередное предложение вступить в партию всегда с тайной издевкой показывал парторгам и замполитам цитату из Ленина: «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь себя знанием всех тех богатств, которые выработало человечество…».

Ленинград, 1992—2005 гг.

• • •

Каков итог этого захватывающе интересного, но такого трагического и безнравственного по внутренней сути времени? Мы ведь так и не рационализировали свою жизнь; за все годы "коренных реформ" ни разу не был предпринят свободный от политической конъюнктуры системный анализ ситуации... Далее

 

© К.М. Лебединский, 2005

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сергей Федорович Ахромеев (1923-1991)

 

 

 

Этот учебник (М.: Высшая школа, 1989) Феликс Иванович подарил мне в декабре 1989 года — вскоре после форума. Что касается его математического аппарата, мне, конечно, доступно не все. Но даже того, что я способен воспринять, достаточно для повседневной пользы от этой книги. Здесь чувствуется не просто сухое изложение предмета — стремление донести до читателя все возможности того великолепного инструмента, которым авторы не только владели, но и явно были увлечены.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Борис Карлович Пуго (1937-1991)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эта книга, исполненная вроде бы правильных слов, вышла в 1988 г. одновременно в СССР и в США. Чем обернулось "новое мышление" (строго говоря, термин откровенно отдает психиатрией!) для "всего мира" и для нашей страны в отдельности, сегодня напоминать излишне.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Анестезии высокого риска

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Комментарии на злобу дня
Page with essential information in English
Свежие и обновленные материалы сайта